Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс
«О…» — сказал я, подыскивая слова. Только бы не сказать ничего не того! Только что я собирался по всем правилам риторического искусства так его свернуть, чтобы он вместе со стетоскопом поместился в карман собственного халата. Но положение неожиданным образом разрядилось. «Вы… э-э… любите замонийскую литературу?» — спросил я, взглянув на томики стихов.
Врач скрючился от смущения, что у тритончиков всегда выглядит неприятно змеевидно.
«Ах, знаете… ха-ха… — почти застенчиво ответил он. — Я… э-э… сам немножко пишу стихи. В свободное время. Кракенфик и сочинительство — вот чем я отдыхаю от ночных дежурств и сверхурочной работы».
«Вы пишете?» — спросил я и ещё раз быстро покосился на его портрет у конторки. Перо! Всё ясно! Непризнанный поэт в врачебном халате.
«Стихи, да… — вздохнул он. — На большее у меня, к сожалению, нет времени». Он снова скрючился, как угорь.
Ну конечно, подумал я. Лирика! Для меня это было почти синонимом воскресного стихоплётства и лодырничанья. Стихи пишут, когда лень писать прозу. Но пока я оставил это при себе. Здесь требовалась дипломатия. Такт.
«А-а — стихи! — воскликнул я, словно в восторге. — Королевская дисциплина».
«Ну да… только поздно вечером, когда дети уже в постели. И, э-э, по выходным, если нет дежурств. Хотите послушать?» Он потянулся к лежавшей на столе тетради.
Не-е-ет! — в ужасе вскрикнул мой внутренний голос. — Только не это! Только не любительские чтения! Но вслух я ответил: «Я настаиваю! С огромным удовольствием!»
Де Бонг с притворной неохотой раскрыл тетрадь, поджал губы и прочистил горло. Затем он заговорил неприятно булькающим голосом:
Рот девушки, что долго лежала в камышах,
был словно весь обгрызен.
Когда вскрыли грудь, пищевод оказался весь в дырах.
Наконец в беседке под диафрагмой
нашли гнездо молодых крыс.
Маленькая сестрёнка лежала мёртвой.
Остальные жили печенью и почкой,
пили холодную кровь и
здесь провели прекрасную юность.
И прекрасной, и скорой была их смерть:
Их всех до единой бросили в воду.
Ах, как пищали маленькие мордочки.
Он закрыл тетрадь. «Я называю его… „Прекрасна юность“», — заключил он.
«Это в самом деле, э-э… очень красиво…» — сказал я.
«Ну да», — польщённо ответил де Бонг. «Пишешь ведь о том, что знаешь. А времени оттачивать это у меня немного».
«Тут всё на своём месте, — строго рассудил я. — Не меняйте ни строчки!»
«Вы так считаете?» — спросил доктор и позеленел. Когда тритончики краснеют, они зеленеют. «Вы и правда так считаете?»
«Это, э-э, напоминает мне хорошую партию в кракенфик, — ответил я. — В некоторые дни у тебя ничего не получается. Но вот приходит день, когда каждый удар клёпером точен. И ты загоняешь в лунку одного Краака за другим. Это стихотворение, должно быть, написано именно в такой день». Сам не знаю, как подобное сорвалось с моих губ, дорогой Хахмед, и я при этом не утратил всякого самоуважения. Но лицо врача просияло ещё сильнее.
«Вы интересуетесь кракенфиком?» — спросил он.
«Страстно», — снова нагло солгал я. «Но пока лишь, э-э, теоретически. Я прочёл о нём всё». После вынужденного чтения в его приёмной я и впрямь был убеждён, что усвоил всё необходимое об этом диковинном виде спорта.
«Вам стоит попробовать! — восхищённо воскликнул доктор де Бонг. — Это невероятно расслабляет. Много движения на свежем воздухе! Вполне может поспособствовать исцелению ваших психосоматических недомоганий».
Так-так, теперь мои хвори оказались уже психосоматическими. А не просто воображаемыми или ипохондрическими. Я больше не был симулянтом и даже располагал официально признанными недомоганиями. И появилась надежда на исцеление! Ха-ха! Какое поразительное влияние может оказать на медицинскую карту толика славы, мой дорогой Хахмед! Удивительно.
«Мой поэтический наставник утверждал, что на этом острове Орм струится особенно мощно, — сказал я. — Услышав ваше стихотворение, я охотно этому верю».
«И это сказали вы!» — восхищённо воскликнул де Бонг, разминая свои четыре руки. Всякое высокомерие исчезло из его голоса. «Ну, я… я просто записываю слова так, как они приходят».
«Ах, — возразил я, — вы полагаете, Ойанн Гольго ван Фонтевег поступал иначе? Или Дёлерих Мозгоскрип? Гофид Буквопарень? Вы идёте по стопам старых мастеров! Совершенно инстинктивно. Просто продолжайте в том же духе — и вы на верном пути».
«Вот бы только у меня было больше времени! — посетовал врач. — Тогда я мог бы больше оттачивать свой стиль».
«Есть вещи, которые уже невозможно улучшить!» Я отмахнулся. «Сомневаюсь, что Перла Ла Гадеон над «Пожаром в Книгороде» слишком долго корпела. Если Орм однажды струится — что ж, он струится».
Если я продолжу в том же духе, тщеславный тритон ещё лопнет от гордости. А я сам, вероятно, имплодирую от сплошного самоотречения. Только бы ничего не испортить! Мне срочно нужно было покинуть этот кабинет, пока я окончательно не лишился рассудка.
«Я хочу как можно скорее осмотреть Говорящие надгробия, — сказал я, чтобы сменить тему и подготовить отступление. — А затем и Город без дверей, ураганные мельницы и всё остальное. Я хочу увидеть всё! Не подскажете, какой дорогой лучше всего добраться от санатория до островного кладбища?»
«Надгробия? — перебил он. — О да, вам непременно следует туда сходить! Они относятся к величайшим здешним достопримечательностям. Как, разумеется, и ураганные мельницы. Или Музей эйдернорнской культуры. Обязательно попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» Затем он понизил голос и серьёзно посмотрел на меня. «Но прошу вас — откажитесь от Города без дверей! Это чистая трата времени. Смотреть там совершенно не на что, ровным счётом ни на что. К тому же это опасно. Там господствуют климатические условия, чрезвычайно суровые даже для нашего острова. А приливы могут
