из морозокрысы, у меня больше не случалось приступов чихания? Ну конечно: я давно уже находился не в водах вокруг острова Эйдернорн с их особыми законами природы! На эту обычную морскую воду у меня не было аллергии. Для меня это стало последним доказательством, что я вырвался из-под власти облака.
Наконец солнце село поразительным образом; своими необычными красками небо наверняка было обязано предшествовавшей катастрофе. Наступила ночь, а с нею, возможно, и мой конец: ни земли, ни спасения не было видно. Когда последние красные и оранжевые солнечные лучи упали на поверхность трапецоэдра, мне вдруг почудилось, будто выгравированные знаки движутся. Будто они начинают танцевать — почти так же, как тогда в музее. Пока я наблюдал за их игрой, на меня снизошло колоссальное спокойствие. Я подумал, что прожил хорошую, богатую и наполненную чудесными событиями жизнь.
И в то мгновение, когда я примирился со всем и был одинаково готов как жить дальше, так и умереть, мне вдруг почудилось, будто я наконец могу расшифровать надпись на Говорящем надгробии: буква за буквой, слово за словом, строка за строкой. Казалось, камень наконец заговорил со мной.
Вот какое послание он мне передал:
В ЭТОМ УНИКАЛЬ- НОМ И ЗАВО- РАЖИВАЮЩЕМ МИРЕ НЕТ НИ ДОБРА, НИ ЗЛА, А ЕСТЬ ЛИШЬ ТВОРЕНИЯ ПРИРОДЫ В ИХ ВЗАИМОДЕЙ- СТВИИ. И ВСЕ ТВОРЕНИЯ ПРИРО- ДЫ РАВНОПРАВНЫ И ПРЕХОДЯЩИ, НО БЛАГОДАРЯ СВОЕЙ НЕПОВТОРИ- МОСТИ И ОГРАНИЧЕННОМУ СРОКУ СУЩЕСТВОВАНИЯ ОНИ БЕСЦЕННЫ. ТО, ЧТО СПОСОБНО СОЕДИНИТЬ ИХ В БЕССМЕРТНОЕ ЦЕЛОЕ И К ЧЕМУ ДОЛЖНО СТРЕМИТЬСЯ ВСЁ ЖИВОЕ, ПОКА ОНО ЖИВЁТ, — ЭТО ЛЮБОВЬ. ИБО ЛЮБОВЬ — ПОБЕДА НАД ВРЕМЕНЕМ И СМЕРТЬЮ. У ПОДНОЖИЯ МАЯКА ЦАРИТ ТЬМА, НО НАД НИМ ВДАЛЬ СИЯЕТ СВЕТ МУДРОСТИ. ОН ПОСЫЛАЕТ СВОЁ ПОСЛАНИЕ ИЗ ОДИНОЧЕСТВА В ОДИНОЧЕСТВО. И ЭТО ПОСЛАНИЕ ГЛАСИТ: ТЫ НЕ ОДИН.
Не знаю, действительно ли это были слова и предложения, начертанные на трапецоэдре. Были ли это и в самом деле высеченные в камне мысли Квакваппы, грозного морского демона и посланца Великого Облака, впавшего в немилость, потому что он открыл для себя любовь к острову Эйдернорн и к этому миру? Или мой мозг, истерзанный и расстроенный изнурительными событиями и беспощадными силами природы, лишь внушал мне, будто я способен прочесть эти знаки? Тогда, возможно, это были всего лишь мои собственные мысли. Но какая, собственно, разница, мой лучший друг?
Наконец я устал — так, как ещё никогда в жизни. После недавних событий в этом и впрямь не было ничего удивительного. Последние силы, оставшиеся у меня после всех испытаний, покинули тело и опустились в океан. Я заснул, мой лучший Хахмед, и это было хорошо. Моему духу хотелось лишь покоя — опуститься на дно моря. Глаза медленно закрывались, когти разжимались, высвобождаясь из мягкой породы трапецоэдра. Солёная вода обступила мою голову и проникла в услужливо раскрытую пасть. Когда я начал полоскать ею горло и позволил первым солёным глоткам стечь по глотке, я услышал знакомое пение. Многоголосое флейтение и дудение, жужжание и гудение, не раз уже успешно лишавшее меня
