Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс
Я вдруг начал декламировать драматическим голосом:
«Море ста бурь
Земля тысячи башен
Там я родился
На острове Эйдернорн.
Где дуют самые сильные ветры
И пасётся больше всего овец
Там пусть меня похоронят
Ибо там я хочу и умереть!»
Грифиус рассмеялся. — Вижу, ты уже познакомился с островным фольклором. Это плавниковая скрижаль из музея, верно?
— Значит, ты отказался от путешествий, — допытывался я. — Как с этим смириться, если ты так любил странствовать по свету?
Старый драконгорец пожал плечами. «Свою страсть к исследованию чужих стран и народов я заменил чтением и учёными занятиями». Широким жестом он указал на карты вокруг, затем постучал себя по лбу. «Отныне я путешествовал исключительно по бумаге. И в собственной голове. Я принялся читать путевую литературу: отчёты экспедиций, дневники первооткрывателей, биографии путешественников и коммерсантов, объехавших весь свет. Судовые журналы мореходов, всевозможные путеводители. А ещё начал собирать сухопутные и морские карты, изучать их и, наконец, рисовать собственные. С тех пор как я поселился в этой башне, круг моих интересов необычайно расширился. Я изучал геологию и геодезию, географию, геометрию и геофизику — словом, всё, что содержит „гео“. Кроме того, барометрию, морскую биологию, тектонику, эрозиологию и вулканологию. Я даже пожирал расписания почтовых карет и торговых судов. Могу с точностью до метра сказать тебе, какова длина каждой реки Замонии, на какой долготе и широте она берёт начало и какие города и деревни стоят по её течению — в правильной последовательности. И когда во вторник вечером последняя почтовая карета отправляется из Нижнего Пакунта в Верхний Пакунт. Вот такие вещи». Грифиус снова постучал по черепу. «Поразительно, сколько всего туда помещается, когда больше не приходится заботиться о схемах рифмовки и грамматике, ломать голову над плохими рецензиями и мелочными интригами литературного мира. Впервые я почувствовал, что учусь чему-то по-настоящему полезному. Что такое замонийская история литературы с её несколькими сотнями лет в сравнении с геологией, которая считает миллионами лет? Там передвигаются целые континенты, а не пожелтевшие рукописи с кофейными пятнами по письменному столу». Грифиус сделал ещё один основательный глоток холодного кофе. «А поскольку вдобавок я служу смотрителем маяка, мне, разумеется, пришлось заняться и метеорологией с астрономией. Динамикой волн и учением о течениях. Наукой о приливах, навигацией и тригонометрией, чтобы овладеть обращением с телескопами и секстантами, которые играют важную роль при спасении терпящих бедствие на море. Нужно разбираться в линзах и зеркалах, если хочешь идти в ногу с маячной техникой. Но сперва всё это было лишь разрозненными камешками мозаики, которую предстояло сложить. Требовался ещё один маячный миг, чтобы привести всё это в надлежащий порядок».
«Маячный миг?» — озадаченно спросил я. — Что это такое? Звучит как озарение.
«Именно!» Грифиус так тяжело опустил сжатый кулак на столешницу, что все предметы на ней загрохотали и зазвенели. «Это искра, от которой всё взрывается. Миг фарологического просветления». Он повернул голову и посмотрел в одно из узких окон. В небе над Эйдернорном облачное чудовище теперь колыхалось почти так же неистово, как взбаламученное море под ним. Далёкий гром подчёркивал тревожную картину.
«Для меня это была непогода, — продолжил Грифиус. — Буря совершенно особого рода. Уже некоторое время вокруг башни бродила гроза. И когда я говорю „вокруг башни“ то именно это и имею в виду. У меня и вправду возникло впечатление, будто буря проходит не над нами, а всё более тесной спиралью вокруг маяка. Как акула, кружащая в открытом море вокруг своей жертвы».
Описание Грифиуса напомнило мне мои собственные наблюдения эйдернорнского облачного явления, но прерывать его я больше не решался. Старик, казалось, живо помнил эти события — я ясно различал это по дрожи в его голосе.
«Я тревожился за рыбаков и ныряльщиков за ракушками, которым вскоре предстояло возвращаться домой на лодках. И, несмотря на непогоду, открыл окно, чтобы высматривать в подзорную трубу потерпевших кораблекрушение. В то самое мгновение, когда я распахнул окно, один только напор воздуха швырнул меня обратно в комнату». Грифиус драматически вскинул руки. «А потом в мой кабинет с такой силой ворвался шквал, какой мне ещё не доводилось испытывать! Никогда! Он был словно горячее и влажное дыхание исполинского зверя. Словно пахнущее морем дыхание демона бури, едва не сбившее меня с ног. Сражённый будто кулаком в грудь, я попятился, замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, а между тем все бумаги, все карты, даже книги и мелкая мебель летали по комнате, как осенние листья в вихре. Половина обстановки моего кабинета плясала вокруг меня. А снаружи раздавались такой рёв и визг, словно из глотки обезумевшего морского змея. Мне ничего не оставалось, кроме как вцепиться в каминную полку и ждать, пока всё кончится». Грифиус дышал часто и тяжело.
«Но оно не кончалось. Во всяком случае, не так быстро, как мне хотелось бы. Градины с кулак влетали в комнату и отскакивали от стен, разбивали стёкла и большую часть фарфора. В окно хлестали брызги и дождь. А потом — Казамм! — прямо посреди этой комнаты взорвалась молния! Она болезненно меня ослепила, а когда я вновь смог хоть что-то видеть, то с ужасом обнаружил, что электрический разряд поджёг ковёр и несколько летающих листов бумаги. Несколько страшных мгновений я стоял словно парализованный в вихре искр и обугливающейся бумаги, которая всюду падала, как горящий снег. Я боялся, что вспыхнет всё, метался как безголовая курица и лил кофе на горящий ковёр — это была единственная жидкость, которой я располагал для тушения. А потом — Ву-у-уш! — всё внезапно закончилось. Казалось, будто рёв задом наперёд выкатывается в окно, а затем хихиканьем взлетает к небу — словно невидимый дух бури, позволивший себе шутку. Несколько градин ещё катались по полу, несколько горящих листов, кружась, опускались вниз. Я затоптал маленькие огни на ковре, ругался и кричал — одновременно испуганный, облегчённый и злой. Наконец я успокоился. Выглянул в окно и увидел над морем гранитно-серую гигантскую тучу, которая двигалась ещё неистовее, чем прежде. Из неё вырывались смерчи, словно хлещущие во все стороны щупальца. Под нею бурлило
