Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков
Надо сказать, что большинство колошей вовсе не были дураками и поспешили смазать пятки салом сразу же, как увидели входящие в бухту корабли. Однако нашлись и такие, что попытались стрелять по нам из штуцеров, полагая себя в безопасности из-за большого расстояния. Однако несколько картечных залпов и очередей из митральез мгновенно избавили их от этого заблуждения.
Бросившись бежать, они очевидно рассчитывали, что смогут отойти на другую сторону острова и воспользоваться спрятанными там лодками. Или даже просто добраться до другого берега вплавь. Однако там их уже поджидали «Бульдог» с «Леопардом», спустившие к тому же на воду свои паровые катера, которые теперь патрулировали пролив и без лишних слов топили всех, кто показывался им на глаза.
Тем временем окрестности Ново-Архангельска оказались уже совершенно очищены от дикарей. А высадившиеся с обоих наших кораблей десантные партии начали прочесывать местность. Я же со своей охраной отправился осматривать свои, если можно так выразиться, владения.
— Счастливы видеть ваше императорское высочество! — начал взволнованную речь Воеводский.
— Взаимно, Степан Васильевич, — улыбнулся я ему как старому знакомцу и открыл объятия, после чего мы по русскому обычаю троекратно обнялись и поцеловались.
Тут надо отметить, что в 1848 году Воеводский участвовал в Датской экспедиции, командуя линейным кораблем «Ингерманланд», отчего Костя его неплохо знал, как, впрочем, и большинство старших офицеров и флагманов своего флота.
— Вижу, туго вам пришлось?
— Не то слово, Ваше…
— Прошу без чинов.
— Благодарю, Константин Николаевич. А пришлось тяжко, это правда. И нам, и обывателям. Каюсь, боялся не выдержать.
— Ничего, Степан Васильевич. Флот не выдаст, дикарь не съест, — переиначил я известную пословицу.
Тут нам пришлось прерваться, поскольку навстречу мне вышло все немногочисленное местное население с иконами и хоругвями, возглавляемое самим архиепископом Камчатским Иннокентием Вениаминовым, навещавшим свои самые дальние приходы перед отъездом в Петербург для участия в работе Святейшего Синода, и вот он оказался со своей паствой в осаде кровожадных язычников.
Лица горожан и солдат, конечно, сияли радостью, но я не мог не отметить, что многие из них, не исключая и владыку Иннокентия, совершенно измождены и едва передвигают ноги.
— Значит так, господа, — покачал я головой. — Молебен мы, конечно, отслужим, но недолгий. А пока приказываю выгрузить продовольствие и приготовить горячую пищу. Судовым врачам проследить за тем, чтобы не было допущено никаких излишеств! Какой-нибудь нежирный суп, кашу и все в этом роде.
[1] Строго говоря, это название архипелаг получил уже после продажи США.
[2] Обычно креолами именовали родившихся в колонии потомков европейцев, но на Аляске так именовались потомков смешанных браков русских и алеутов или индейцев.
[3] Аманат — заложник.
[4] Тойон — мелкий князек или вождь.
Глава 2
Не знаю, кто сказал, что столица Русской Америки больше всего похожа на Петербург, но этот человек явно погрешил против истины. Небольшой городок, скорее даже поселок. Каменных или кирпичных строений почти нет, деревянные благодаря влажному климату крайне недолговечны. Тын покосился, про башни и говорить нечего. Единственные более или менее приличные здания — это двухэтажный дом на холме, именуемом Замковым, построенный еще Барановым и с тех пор являющийся резиденцией главного правителя Компании. И церковь святого Архангела Михаила, которую лишь за неимением в этих краях ничего более величественного называют собором.
Есть еще, конечно, арсенал, магазины [1], торговые лавки и дома обывателей. Последних примерно шесть десятков. Мастерские и верфи находились за пределами укреплений и потому оказались почти полностью уничтожены, как, впрочем, и все другие строения.
Но больше всего, конечно, пострадали люди. Всех мужчин, включая и совсем мальчишек, кто не успел укрыться за стенами, тлинкиты убили, перед этим скальпировав, а еще… в общем, слухи о каннибализме среди индейцев Аляски оказались правдивыми. Женщин захватили в плен и увезли на материк (времени у них за недели осады имелось более чем достаточно).
Проживающие внутри города пострадали меньше, но и среди них немало потерь убитыми и особенно ранеными. И если бы не имеющиеся на наших кораблях врачи, мало кто из них имел шансы выжить.
Между тем на острове еще продолжались бои. Сам он, к слову, не так уж мал. Длиной более полтораста верст и пятьдесят в ширину. Город окружен сопками, распадки между которыми заросли лесом. И если бы колоши попытались закрепиться, нашей морской пехоте пришлось несладко. К счастью для нас, никак не ожидавшие подобного удара судьбы индейцы впали в панику и думали не об обороне, а о том, как покинуть ставшую столь негостеприимной местность.
Успевшие насмотреться на последствия нападений десантники быстро зачистили окрестности городка и продолжили преследование. А поскольку их было значительно меньше тлинкитов, «страдать» излишним гуманизмом никто не стал. Иначе говоря, пленных не брали и в переговоры не вступали.
Впрочем, некоторое количество индейцев к нам все-таки попало. Часть из них были ранеными или контуженными после артиллерийского обстрела воинами. Другие оказались рабами или, как здесь говорят, «калгами» одного из погибших тойонов. Находясь в стойбище, они вовсе не горели желанием ввязываться в драку, а потому предпочли укрыться в кустах, а когда все немного притихло, сдались нам. К большой удаче для несчастных первое ожесточение к тому времени уже стихло, и никто убивать их не стал.
— Что скажешь, Степан Васильевич? — поинтересовался я у управляющего, глядя на испуганных аборигенов в неказистой одежонке.
— Насколько я могу судить, воинов среди этой публики нет. Только рабы, положение которых среди воинственных колошей часто немногим выше животного. Их жестоко эксплуатируют и подвергают всяческому насилию, бывают, конечно, и исключения, но… да вы и сами видите, в каком они состоянии.
— Переводчики у вас есть?
— Толмачи-то? Как ни быть!
— В таком случае пусть объявят этим людям, что русский царь запретил в своих землях рабство и отныне они свободны и вольны располагать своими жизнями и имуществом по собственному усмотрению.
— К глубочайшему моему сожалению, — прогудел внимательно прислушивающийся к нашему разговору владыка Иннокентий, — стоит им покинуть город, и не пройдет и недели, как они снова окажутся в столь же незавидном положении, если не худшем.
—
