Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов
Варлаам поглядел на меня, подумал… и кивнул. Ведь всё одно получалось, суд над людьми церкви остаётся за ним.
Я встал и обернулся к Марии. Секунду думал, стоит ли покидать её сейчас.
— Иди, — произнесла она. — Только будь аккуратнее, а с нами останется Ратмир.
Ратмир, стоявший у дверей, молча наклонил голову.
В казарме я поднял двадцать дружинников, тех, что ходили со мной вызволять мастеров. Они должны были отдыхать, но их помощь мне нужна была как никогда. Объяснил им задачу в три фразы: берём пятерых, живыми, без увечий сверх нужды и сдаём владыке.
В собор мы вошли под заутреню.
Церемониться я не велел, и мои не церемонились. Брали, как берут татей: под локти, лицом к стене, руки за спину. Двоих взяли прямо в соборе, у алтарной преграды, протопоп Никифор только рот раскрыл, а его уже вели. Остальных выдёргивали из келий при митрополичьем дворе: дверь настежь, двое входят, один у порога, и на улицу, под руки, в чём был.
Без приключений, впрочем, не обошлось.
Ризничий, тот, что покрепче прочих, когда за ним пришли, вдруг сунул руку под рясу и выхватил кинжал. Настоящий боевой кинжал, не ножичек для свечей. И с этим кинжалом кинулся на моего дружинника.
Дружинник даже за саблю не взялся. Шагнул навстречу и встретил его кулаком в зубы, прям от души, как на курмышском кругу учат. Ризничий сел на пол, кинжал вылетел и зазвенел по камню, а изо рта у святого отца поплыло красным. Двух верхних и двух нижних зубов у него больше не было.
— Кинжал под рясой, — сказал я, поднимая клинок с пола. — Хорошие нынче ризничие пошли.
На площади перед собором их поставили всех пятерых: скрюченных, шипящих, растерявших разом всю спесь. Варлаам смотрел на них молча, и от этого молчания они ёжились сильнее, чем от моих дружинников.
Потом связанных приняли служки Варлаама и увели. Куда я, по чести, не знал и знать не рвался. Церковь своих учит сама, и подвалы у неё, подозреваю, не мельче кремлёвских. Но уговор у нас с владыкой был и рушить его я не собирался. Осталось подождать, что его люди выяснят и всё. Враг будет пойман.
Я вернулся к себе. И застал полную палату народу.
Иван, а за ним тенью, в двух шагах, Воислав, не отходивший от князя ни на пядь. Ильдар у стены. Ива рядом с ним. И Шуйский, который держал ответ.
— … нашли в покоях князя Тверского, в ларце, — говорил Алексей. — Вот.
Он протянул мне пергамент.
Я взял. И с первых строк понял, как Михаила заманили ночью в малую палату.
«Князь Михаил Борисович, зла меж нами сказано много, а пользы с того зла никакой. Приходи нынче, как стемнеет, в малую палату. Поговорим без чужих ушей и помиримся, покуда большая беда не вышла. Дмитрий Строганов».
Вот, значит, как. Моим именем позвали на мировую. И битый мною он пошёл мириться.
Я покачал головой. Честно, жаль, что так судьба обернулась. Тем временем Мария взяла пергамент у меня из рук, пробежала глазами и хмыкнула.
— Это ещё раз доказывает, что Дмитрий не виновен.
— Почему? — тут же спросила Анна.
— Не его рука, — Мария повела письмом в воздухе. — Я хоть сейчас пошлю Дуню к себе в кабинет, и она принесёт пергаменты с его отчётностью. Я его руку знаю, как свою.
Иван при этих словах покосился на мать. Промолчал, но покосился.
Я забрал письмо обратно и поднёс к свету из окна. И чем дольше глядел, тем шире у меня расползалась улыбка. Строки были ровные, слишком ровные. Буква к букве, строка к строке. Так пишет рука поставленная, вышколенная, для которой письмо… ремесло.
Шуйский, похоже, догадался, о чём я думаю, потому что мы сказали одновременно.
— НУЖЕН ОЩЕРА.
Василий Иванович явился в течение часа. Выслушав, что мы от него хотим, он взял письмо, отошёл к окну, долго вертел его и так и этак, чуть не нюхал.
— Не твоя рука, боярин, это верно, — наконец сказал он. — Твою я знаю, ты буквы валишь вперёд, будто они у тебя куда-то опаздывают. А тут… тут выучка. Приказная либо книжная, монастырская. Писано не спеша, набело, может, и не в первый раз переписано. А вот чья рука… — он развёл руками. — Не ведаю. Таких писцов в Москве десятков пять сыщется.
— Пять десятков… — повторил я. — Это много.
Честно, я надеялся, что Ощера сможет вспомнить у кого такой почерк.
— Знаешь что… — сказал Ощера. — Давай мне это письмо, а я прикажу своим дьякам искать все записи, писанные схожей рукой. Правда, монастырских соберу за день-другой.
— Действуй, — тут же сказал я. Пускай я ждал новостей от Варлаама, но это не значило, что надо сидеть сложа руки.
Ощера хмыкнул, свернул письмо и упрятал за пазуху. В этот момент со двора донеслись крики, и я выглянул в окно.
Бежавший к крыльцу воин, увидев меня в окне, закричал.
— Боярин! Там у ворот… Глав со своей сотней!
— Пропустить! — приказал я, уже на ходу.
Во двор я вышел быстрым шагом и с первого взгляда понял, что Глав прибыл не один. Сотня втягивалась в ворота, а впереди, рядом с Главом, ехал всадник, при виде которого я забыл разом и про убийц, и про письма, и про всю эту треклятую ночь.
— ЛЁВА! — не веря своим глазам, выкрикнул я.
Он скатился с седла мне навстречу: раздавшийся в плечах, бородатый, с лицом, дочерна выжженным чужим солнцем. Три года я не видел этой довольной рожи, с того дня, как проводил его в Стамбул, на верфи, учиться корабельному делу. Мы крепко обнялись.
— Как же я соскучился, — сказал я.
— Не ты один, — Лёва отстранился, оглядел меня, и ухмылка его чуть притухла. — Постарел ты, Дим.
— Эх, намять бы тебе бока… — усмехнулся я и, сделав паузу, продолжил. — Радуйся, что мне пока не до этого.
Мы рассмеялись, после чего он спросил.
— Что случилось?
И прежде, чем ответить, я тяжело вздохнул.
К этому времени Глав уже спешился и подошёл к нам. Единственный глаз его
