Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов
Вот за это, собственно, я его и уважал. Человек не написал в жизни ни одной научной статьи, а в вопросах первичности разбирается почище, чем половина знакомых мне профессоров.
— И статью поскорее пиши, — сказал Владимир. — Настоящую, со своей фамилией в перечне авторов, а не в том хвосте, куда тебя приписали. Черновик с метками уйдет Лысоткину, а нормальная работа никуда не денется. Она понадобится в тот день, когда придется показать, кто из вас двоих способен написать что-то по существу. Такие вещи решаются за три минуты, ведь пока человек говорит, всем видно, знает он тему или пересказывает чужое.
— Кстати, Михайленко распорядился показать статью лично ему перед отправкой, — вспомнил я. — Выходит, они уже друг другу не доверяют.
— Они друг другу никогда и не доверяли, — возразил Владимир. — Раньше им это было незаметно, а теперь ты все проявил, когда поставил Михайленко в хвост списка соавторов.
Тем временем машина свернула с набережной, и за окнами потянулись тихие переулки.
— Еще кое-что не рассказал, — вспомнил я.
— Говори.
— Про Стефанию. Сначала Михайленко при мне сослался на нее по дате совета, а вчера выяснилось, что она этот совет и назначает, потому что она ученый секретарь института. Что важно, я слышал это имя раньше. При мне Ирина Епиходова говорила по телефону и назвала собеседницу Стефанией. Может, просто совпадение, но вы сами сказали, что не верите в совпадения.
— Ученый секретарь не назначает совет, а лишь ведет протокол, — сказал Владимир. — Но хороший ученый секретарь легко может убедить председателя ученого совета, почему именно в эту дату нужно проводить заседание. Если она человек вдовы, то вдова знает про ваш совет больше Лысоткина. Проверим. И запомни на будущее… Сейчас тебе может показаться странным то, что я скажу, но мотай на ус.
— Мотаю, — кивнул я.
— В общем так, Сергей. Если вокруг тебя начнут появляться женщины, которых раньше не было, докладываешь мне сразу, не рассуждая о том, красивая она или нет.
— Хорошо, — пообещал я.
— И раз уж мы про женщин заговорили. Мне сказали, что у вдовы к тебе большой интерес. Романтический или алчный, дело десятое, главное, ты ее пока не отталкивай.
Такого я, честно говоря, не ждал.
— Простите?
— Не отталкивай и не пугай, — повторил Владимир. — Своего человека к ней подводить поздно: она пуганая и на новых людей смотрит косо, а тебя она однажды уже пустила в дом. Любовник отставил ее в первые же дни после кончины академика и обставил это как осторожность. С тех пор она одна и считает, что вся эта история создана ею. Когда круг сожмется, у нее будет две дороги: либо сесть самой, либо слить подельников. И к этому дню рядом с ней должен быть кто-то, с кем она привыкла разговаривать.
— То есть я, — сказал я.
— То есть ты, — подтвердил он. — И не морщись, в постель я тебя к ней не отправляю, не надо этого, если такой щепетильный. Просто спокойно отвечай на ее звонки и слушай, что она говорит. Подставь плечо вдове. Ты понял, что я имею в виду.
— И еще про Марию Сергеевну, Владимир Николаевич, — сказал я, сделав отметку в памяти насчет Ирины. — Лысоткин велел мне к ней подбираться — значит, могут подобраться и другие, без ухаживаний. Она дочь убитого, и все считают, что у нее остались бумаги отца. Ее кто-нибудь прикрывает?
— Дочь, само собой, прикроем, — пообещал он. — Скажи только, где она бывает и на какой машине ездит.
Я назвал марку и район, после чего сказал:
— И еще одно. Насчет красивых женщин. Перед праздниками мне звонила Таисия Милославская с Первого канала, та ведущая, у которой я был в «Люди говорят». Она предлагает записать со мной авторскую программу, сорок пять минут разговора один на один, и хочет успеть со съемкой в январе. Я пока не ответил ни да, ни нет.
— Соглашайся, — ответил он не раздумывая. — Риск есть, но это тебе полезнее охраны, ведь человека, у которого только что вышел разговор на сорок пять минут, топить публично неудобно, а тихо убирать глупо. Только в эфире ни слова про институт, про наследство и про фамилии. Говори про стариков, про санаторий и про то, как ты кому-то давление снизил.
— А риск в чем? — спросил я.
— Риск в том, что после эфира они еще больше заторопятся, — спокойно сказал Владимир. — Так нам и надо, потому что торопливые ошибаются. Только тебе с этого дня придется жить громко и на людях. А тот хвост у подъезда пусть стоит и пишет, где ты был и с кем обедал.
— Хорошо.
— Сергей, я тебе велел сидеть в Морках и не высовываться, а теперь тебя выдернули сюда сами. Раз так, отныне ты ходишь на все встречи и соглашаешься со всем, что тебе говорят, а в поведении не меняешь ничего. Про меня и про моих ребят молчишь. Никому, даже адвокату Караяннису, Терновскому и дочери академика, уяснил? Расскажешь хоть одному из них — подпишешь смертный приговор и себе, и ему. Помнишь, что я тебе объяснял еще осенью? Никто не удивится, если докторишка-алкоголик из Татарстана однажды по пьяни утонет зимой в марийском озере. Так что следи за языком. Очень внимательно следи.
— Такое, Владимир Николаевич, не забывается, — заверил я.
— Вот и хорошо. Тогда последнее, про Кабановича, — сказал Владимир. — Когда он полезет на трибуну топить тебя и хаять, нос ему не ломай.
— Я и не собирался, — сказал я.
— Собирался, — возразил он, кивнув на мои руки. — Сломаешь нос — получишь дело и характеристику алкоголика, и на совете тебя станет топить уже не Кабанович, а прокуратура. Сам Александр Кабанович — человечишка дрянной, мелкий, и никуда он от тебя не денется.
Разжав кулаки, я убрал руки в карманы.
— И последнее, — добавил Владимир, когда машина свернула к Таганке. — Жена у меня с осени ходит плохо, а к врачам не идет, упрямая. К вам туда, в лес этот твой марийский, ее можно?
— Можно, конечно, — обрадовался я. —
