Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

— Спасибо, — явно обрадованно сказал он и пожал мне руку. — Приехали, Сергей. Вылезай. И шапку, я смотрю, ты все-таки купил. Молодец.

Я вылез на мороз у самого подъезда, и черная бэха тут же скрылась в арке. Двор был пуст, серого «Хавала» в нем не оказалось, но легче от этого почему-то не становилось.

Итог, если по-честному, выходил невеселый. Тела нет, японских БАДов нет, черной машины нет, флешки с деньгами тоже нет. Есть выгрузка из тонометра, точечно стертая запись пивного магазина, совпавшие суммы в крипте, подмахнутый не по правилам отказ от вскрытия и пьяный нотариус в моем диктофоне.

Короче говоря, они заранее подставили под удар Ирину, которую сами же и выбросили за ненадобностью.

Дома у Алены Петровны я первым делом поставил чайник и только потом посмотрел на часы.

Шел одиннадцатый час. Тоскливее этого дня у меня в Москве, кажется, еще не было, и я очень надеялся дожить его остаток без плохих новостей.

Глава 17

Поздно вечером, когда на часах было уже хорошо за одиннадцать, мне позвонила Маруся Епиходова. Немало удивленный, я ответил на вызов, а она заговорила встревоженно и торопливо:

— Сережа, ты знаешь, что весь институт уже на ушах стоит?

Решив не прикидываться, я ответил честно:

— Я правильно понимаю, ты имеешь в виду скандал из-за Елисея?

— Да. То есть нет. Из-за тебя! Сережа! Ты представляешь, кто-то перекрутил все, пустил утку, и тебя сейчас обвиняют все, кому не лень. Сделали из тебя морального урода! Скоты!

Она еле слышно всхлипнула.

— Сережа, я не знаю, что делать, но так продолжаться не может. Наверное, надо как-то дать объяснение? Или что?

Ответить я не успел, потому что она торопливо продолжила:

— Я думаю, что надо позвонить этому Елисею, пусть он сделает видеозапись и выложит у себя в сетях. Пусть расскажет как есть, и всем, кто там на тебя бочку катит, можно будет закрыть рот.

Я сомневался в этом и, кроме того, не хотелось спугнуть Лысоткина раньше времени, поэтому ответил как можно спокойнее:

— Слушай, Маруся. Спасибо тебе за беспокойство. Но ты же сама знаешь, что у Елисея сейчас не самые лучшие времена. Кроме того, у него хоть чуть-чуть начало налаживаться с Венерой. У нее тоже, кстати, сейчас тоже жизнь не сахар. Ребята хоть немножко расслабились. Может, давай не будем их сейчас трогать? Пусть себе сидят там в Морках и Чукше и нормально строят свою жизнь. А то если мы начнем их дергать — они опять впадут в панику, начнут делать какие-то ошибки, накосячат. Ты же знаешь Елисея, его лишний раз лучше не тревожить…

— Да, знаю, — пробормотала Маруся и тут же возмущенно сказала: — Но ведь это неправильно, что тебя сделали во всем виноватым и таким прям монстром!

— А я и не говорю, что это правильно, — ответил я. — Но это же не навсегда, буквально на пару-тройку дней. Сколько там еще до ученого совета осталось? Вот пусть будет как будет, а я уж как-нибудь переживу. Мне не впервой, поверь. Главное, я знаю правду. Ты знаешь правду. Борис Альбертович знает правду. А все остальное значения не имеет. Абсолютно. Поэтому я предлагаю сделать вид, что мы ничего не знаем и ни о чем не догадываемся. А если начнут в глаза высказывать обвинения — отмахиваться и ничего не объяснять. В конце концов, закон никто из нас не нарушил, и ничего противоправного мы не сделали. А то, что мораль, репутация… Ну так что ты сделаешь? Для нас сейчас приоритет — это восстановить доброе имя твоего отца, вырвать из лап аферистов его научное наследие и сделать достоянием народа. Ты с этим, я надеюсь, согласна?

— Согласна, — тихо пробормотала Маруся и тяжко вздохнула. — Но я не согласна с тем, что из тебя сделали такого подонка.

— Ничего, ничего. Знаешь, как говорится, от ненависти до любви один шаг. Поэтому все будет хорошо, просто верь мне.

— Я верю, — тихо сказала Маруся и снова вздохнула.

— Вот и ладненько. А теперь иди-ка ты, дорогая, выпей теплого молока с ложечкой меда на ночь и ложись спать. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она дрожащим и глубоко несчастным голосом.

Я отключился и задумался. Эх, как же мне не хватало сейчас мурчащего Валеры под боком — такого вредного антистрессового коврика, которого можно потискать и погладить, и все проблемы сразу отойдут на задний план. Или ехидного Пивасика, который непременно спел бы какую-нибудь похабную частушку и все это дело обесценил. Но чего нет, того нет.

Поэтому я потянулся и принялся завершать свои ежевечерние процедуры.

* * *

А на следующий день, посетив нотариуса, я поехал в институт.

Все, что происходило вчера, повторилось.

Люди отворачивались, на приветствия либо не отвечали вовсе, либо цедили что-то сквозь зубы, а кое-кто демонстративно игнорировал меня в упор. Ну что ж, как говорится, такова се ля ви. Я даже зауважал этих людей, надо же, как здорово устроили бойкот подлецу и подонку. Жаль только, никто не делал такого для настоящих подлецов. Гнобить провинциального аспиранта безопаснее.

Так что, пожав плечами, я отправился к Лысоткину. Бегать за каждым, дергать за рукав и объяснять, что я тут ни при чем и на самом деле белый и пушистый, не входило в мои планы. У меня была цель, которой нужно добиться: обелить имя академика Епиходова, то есть мое собственное, вернуть научное наследие и наследство Марусе, Саше и себе заодно, а Лысоткину с Михайленко не дать ни завладеть этим наследием, ни продвинуться за мой счет. А потом посадить.

Вот и все.

Остальное было вторично, и я даже не придавал этому значения. Начни я сейчас рассказывать, как обстоит дело, и вся продуманная операция, на которую мы поставили, полетела бы под откос. А сиюминутное пестование моего ЧСВ таких денег не стоило. Поэтому я неторопливо шел, смотрел на все отстраненно и никак не реагировал. Может, со стороны это выглядело трусостью и малодушием, но я-то знал, на что иду и чем жертвую.

Подошел к кабинету Лысоткина, постучал. Хозяин был у себя и пребывал в явно приподнятом настроении.

— А, Сергей! — довольно и радостно воскликнул он. — Ну заходи, заходи. Что-то ты вчера после обеда и не появлялся даже. Ты знаешь, я посмотрел твои данные,