Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов
Ведёрко с лисичками я поставил на стол первым делом, ещё в куртке. Лера заглянула внутрь, тронула пальцем рыжую шляпку и посмотрела на меня так, будто я принёс домой котёнка.
— Это же чистить надо.
— Это чистить не надо, это лисички. Их червяк не берёт, отряхнул от хвои, сполоснул и жарь. Переодеваться потом, сначала ужин, я с утра ничего не ел, ты тоже, между прочим.
Готовили вместе. Она чистила картошку, я перебирал грибы над раковиной, снимал прилипшие иголки и листву. Пахло от них лесом и чуть-чуть абрикосом, как и положено правильным лисичкам, и я поймал себя на том, что нюхаю каждую третью. Сковородку я раскалил сухой, без масла, высыпал грибы и дал им пошипеть, пока вода из них не ушла вся, до последней капли. Лера следила за этим с подозрением.
— А масло?
— Потом. Сейчас они плачут, пусть выплачутся. Нальёшь масло сразу — будут вариться в собственном соку, получится серая каша. А так — обжарятся.
— Откуда ты всё это знаешь?
— Бабушка, — сказал я, и это даже было правдой, только бабушка была не та, о которой она подумала.
Когда сковородка перестала шипеть и грибы стали сухие и упругие, я бросил кусок масла, потом лук, и кухня разом наполнилась таким запахом, что Лера перестала резать и просто стояла с ножом. Картошку я пустил на второй сковороде отдельно, крупной соломкой, на сильном огне и не трогая — она должна прихватиться корочкой, а если её каждую минуту ворошить, выйдет пюре с румяными пятнами. Соединил всё в последний момент, посолил, перчил уже в тарелках. Сметану Лера достала сама, не спрашивая.
Ели за кухонным столом, в чём пришли, она — подобрав под себя ногу, я — навалившись на локти. Разговаривать не хотелось, хотелось есть. Лера съела свою порцию, помолчала и подвинула тарелку ко мне, и я молча доложил ей ещё, и себе заодно.
— Всё, — сказала она, откидываясь. — Больше не могу. Могу, но не буду. Это было лучше любого ресторана, и ты об этом знаешь, поэтому даже не хвастайся.
— Я молчу.
— Ты молчишь так, что слышно.
Пока она относила тарелки, я достал из холодильника сыр — у нас там всегда лежали два-три куска, которые покупали «на когда-нибудь», и это «когда-нибудь» обычно не наступало. Нарезал тонко, разложил на доске, добавил горсть винограда из вазы. Из шкафа под лестницей выбрал бутылку белого, сухого, — к лисичкам красное тяжеловато, а это шло как раз. Штопор нашёлся в третьем ящике, пробка вышла с правильным коротким звуком. Разлил по двум бокалам, немного, на треть, как наливают, когда впереди целый вечер и спешить некуда.
Лера остановилась в дверях кухни, посмотрела на бокалы, на доску с сыром, на меня.
— Так. Я поняла. Я пошла переодеваться, а ты неси всё это к дивану. И камин, Ген. Сегодня нужен камин.
Она ушла наверх, а я собрал доску и бокалы и понёс в гостиную, стараясь не расплескать.
Камин я растопил, пока Лера переодевалась. Дрова были сухие, взялись с одной спички. Лера спустилась в домашнем, с вазой в руках, поставила её на столик у дивана и первой опустила туда свой телефон, экраном вниз. Мой лёг сверху. До завтра он мог звонить сколько угодно — из вазы всё равно не докричится.
Глава 20
Проснулся я в восемь. Половина кровати рядом со мной была холодная. Лера уезжала к пол восьмого, по четвергам и раньше, и я последнее время этого не слышал. Значит, спал. Спал по-настоящему, без коньяка и без вопроса над кроватью.
На тумбочке лежала записка, прижатая моим телефоном. Телефон она, выходит, достала из вазы и принесла наверх, чтобы я не искал. Почерк у Леры мелкий, буквы стоят отдельно, как на складской бирке. «Доброе утро. Омлет на плите, под крышкой. Про продукты к приезду мамы не забудь, список сам придумаешь, ты у нас по маркетингу. Л.» Ниже, другой ручкой, дописано: «Целую». Я перечитал два раза и сунул записку в карман джинсов. Зачем — сам не знаю.
Барон ждал у лестницы, сидя, с видом на дверь спальни. Хвост он включил на первой ступеньке. Я выпустил его во двор, и он сразу пошёл проверять вольер, будто за ночь туда могли кого-нибудь подселить. Обошёл, понюхал каждый столб, лёг у крыльца. Вольер он принял, но жить в нём по-прежнему не собирался.
Омлет под крышкой ещё держал тепло. Я ел стоя, у окна, и смотрел на пса. Вчерашний вечер сидел во мне до сих пор — камин, сыр на доске, белое на треть бокала. Мы ни о чём не говорили. То есть говорили, конечно, про Соломатину, про Маркиза с его хвостиками, про то, что огурцы надо солить завтра, а то завянут. Ни одного вопроса из её ведомости не прозвучало. Она их не задавала, я их не ждал, и часа три мы просто были два человека на одном диване. Она пару раз начинала что-то рассказывать и сбивалась. Мы смеялись, а потом я тоже забывал, с чего зашёл разговор. Я, кажется, забыл, что так можно. Аналитик внутри меня, конечно, пытался напомнить, что список никуда не делся и Лера его ведёт, но я ему велел заткнуться, и он, что удивительно, заткнулся.
Тарелку я вымыл, ключи от сервиса нашёл там, где оставил, — уже достижение, — и налил воды в бутылку на дорогу. Хотел выйти. Телефон зазвонил в прихожей, и на экране стояло: Ройтман.
— Геннадий, доброе утро. Есть новость, и я пока не решил, в какую графу её записывать.
— Говорите, Герман Аркадьевич.
— Дроздов вчера вечером был в Пулково. С билетом на международный рейс, куда именно — сейчас неважно. На паспортном контроле его сняли. Запрет на выезд у него оказался, прокуратура разбирается с пожаром, и запрет в базе. Всё законно, я проверил.
Я стоял в прихожей с бутылкой в руке и ждал второй половины. У Ройтмана всегда бывала вторая половина.
— И?
— И через четыре часа его отпустили. Тоже законно. Задержание — не арест, Геннадий. Сняли с рейса, составили
