Восточный фронтир Империи - Иван Валерьевич Оченков
Видя это, командиры кораблей осмелели и еще ближе подошли к вражескому берегу, желая как можно скорее подавить его сопротивление. Оборотной стороной этого стали многочисленные перелеты наших бомб, то и дело обрушивавшихся на городские окраины, вследствие чего там начались пожары. Поначалу японцы пытались их тушить, но русские снаряды падали все гуще, раз за разом воспламеняя деревянные лачуги японской бедноты. А когда ближе к вечеру усилился ветер, заполыхало так, что огонь было уже не остановить.
В последствии, правда, выяснилось, что творцами по крайней мере некоторых пожаров стали прибывшие на борьбу с «длинноносыми варварами» безземельные самураи. Поджигая казавшиеся им зажиточными дома, они получали легальный повод врываться внутрь и тащить под шумок все самое ценное. А поскольку большинство верных сегуну войск и дружины дайме к тому времени покинули Эдо, в нем вскоре воцарилась самая настоящая анархия.
Тем временем нашим кораблям удалось привести к молчанию береговую оборону японцев, и я отдал приказ о высадке десанта. Честно говоря, военного смысла в этом было немного, но русский флаг над хотя бы частью будущей японской столицы давал ощутимый бонус на переговорах. Поэтому морские пехотинцы и приданные им абордажники из числа команд начали занимать места в шлюпках.
Всего у нас было порядка двух сводных батальонов, составленных из бойцов Аландской и Балаклавской бригад. Вместе с матросами получилось что-то около тысяч штыков, при четырех батареях митральез. Малое количество, впрочем, с лихвой компенсировалось их прекрасной выучкой и современным вооружением. Карабины «шарпса» у рядовых и револьверы у командного состава включая унтеров обеспечивали невиданную в здешних местах плотность огня, а «Константиновские картечницы» вообще оказались настоящим «вундерваффе», при звуке очередей которых самураи разом теряли волю к борьбе и пускались в паническое бегство.
Достигнув берега, десантники тут же бросились в атаку и, поддерживая себя дружными криками ура, заняли практически брошенные японцами укрепления. Те же немногие, кто сумел уцелеть под обстрелом и не покинул пост, погибли все до единого.
Убедившись, что форт совершенно очищен от противника, командовавший десантной партией комбат аландцев капитан второго ранга Одинцов приказал занять оборону.
— Капитан-лейтенант Тимирязев! — начал командовать он. — Извольте расставить аванпосты и развернуть батареи митральез. И распорядитесь поднять над фортом наш флаг!
— Есть!
— А ты, Меркурьев, — повернулся он к артиллерийскому квартирмейстеру, — осмотри японские орудия, да разверни те, что уцелели, в сторону города.
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, только…
— Что, только?
— Людей бы. Пушек-то вон сколько и, почитай, все целые. Только у пары станки разбило, да еще одну совсем покорежило.
— Бери моим именем десантников и кого сочтешь нужным. Да осмотри еще уцелевшие боеприпасы, может иные и разворачивать не стоит?
— Сей секунд управлюсь! Заряжать ядрами или картечью?
— Да чем найдешь, тем и заряжай. Тут уж выбирать не приходится…
Пока его подчиненные деятельно готовились к обороне, Одинцов приказал прихваченному с собой сигнальщику взять флажки и просигналить на эскадру.
«Форт захвачен. Противник бежал. Потери незначительны. Жду дальнейших приказаний».
Через минуту на флагмане за семафорили в ответ — «Генерал-адмирал выражает вам свое совершеннейшее удовольствие!»
— Ну вот и слава Богу, — облегченно вздохнул капитан второго ранга, непроизвольно скосив глаза себе на грудь, как будто прикидывая, какой именно крест украсит ее в ближайшее время. А может быть даже «звезда»?
— Что вы сказали, Михаил Николаевич? — отвлек его от размышлений незаметно подошедший Тимирязев.
— Что? — встрепенулся офицер, сообразивший, что последние мысли, как безусый гардемарин, выразил вслух. — Нет, ничего такого. Просто думаю, скоро ли японцы контратакуют?
— Полагаю, им теперь не до того, — хмыкнул командир первой роты аландцев, показывая на дымы многочисленных пожарищ.
— Да уж, — согласился Одинцов. — Даже не знаю, на что они надеялись, собираясь сопротивляться?
Пока шел захват Ураги, часть эскадры, главным образом корветы, двинулись в глубь залива, время от времени постреливая из дальнобойных орудий по городу. Как я уже упоминал, там и без того занялись пожары, а каждая новая бомба лишь добавляла неразберихи.
Огонь бушевал в столице сегунов более двух дней, пока наконец неспособность сторонников императора навести порядок стала очевидной даже для них самих. И только после этого сторонники Токугава нанесли ответный удар. Правда, не по нам. Вернувшиеся в Эдо войска железной рукой вымели из столицы своих противников, не делая разницы между ними и обычными мародерами, безжалостно расправляясь и с теми, и с другими. Все это время в сторону нашей эскадры и все еще удерживаемого нами форта Урага не было сделано ни единого выстрела. И лишь когда столица окончательно вернулась под контроль бакуфу, ко мне вновь прибыл господин Хотта.
На сей раз охранявшие его самураи были облачены не в парадные кимоно, а в самые настоящие ламеллярные доспехи, пластины которых несли на себе следы ударов и кровавых брызг. Судя по неприязненным взглядам японцев, они бы и сейчас с большим удовольствием пустили свои мечи в дело, но вооруженные до зубов морские пехотинцы не оставляли ни малейшей надежды на успех подобного предприятия.
— Высокородный принц Константин, — обратился ко мне родзю. — Великий сегун Токугава Есинобу уполномочил меня объявить, что все ваши условия будут приняты нами в полном объеме и без каких-либо оговорок. В связи с чем почтительно прошу вас прекратить боевые действия и не обстреливать больше японские города.
— Как вы сказали? — спохватился я, сообразив, что услышал незнакомое имя. — Есинобу? [2]
— Прежний сегун, высокочтимый господин Иэсада, — оскалился японский министр, — скончался, и его приемником стал молодой господин Есинобу.
— Передайте мои соболезнования родным прежнего правителя, скорблю о том, что так и не успел встретиться с ним лично. Кстати, а что по этому поводу думает император?
— Комэй объявлен недееспособным. Поэтому договор с вашим высочеством подпишет сегун.
— Вот значит как… Могу ли я рассчитывать на личную встречу с господином Есинобу?
— Можете! — неожиданно заявил на не слишком хорошем французском языке один из сопровождавших Хотта самураев и стащил с головы шлем и прикрывающую лицо маску. — Я — Токугава Есинобу!
[1] Родзю — обычно переводимое как «старейшина», было одной из высших государственных должностей при сёгунате Токугава в период Эдо в Японии. Член Совета старейшин. Родзю обычно назначались из
