Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов
— Держи! — заорал одноглазый. — Держи его, мы успеем!
Призраки хлынули к кругу.
Они встали по местам, каждый у своего дерева, у своего погасшего знака, и заговорили. Все разом, в один голос, и это уже была не речь, а что-то другое: длинное, тягучее, на одной ноте.
Знаки на деревьях начали загораться.
Один за другим, по кругу, справа налево. Серые рубцы наливались зелёным изнутри древесины, и с каждым зажжённым знаком корни держали крепче.
Ярвид бил крыльями, рвал землю когтями и кричал.
А потом трещина под ним пошла обратно.
Она сходилась, как сходится порез на живом теле, и он уходил в неё, по колено, по пояс, по грудь. Крылья сложились сами, вжались в лопатки. Последним, что осталось над землёй, было лицо, и зелёные фонари в нём смотрели прямо на меня.
Он не сказал ни слова.
Земля сомкнулась.
Глава 31
Бык стоял в трёх шагах и смотрел на меня.
А за ним, на сомкнувшейся земле, снова собрались старейшины. Все полтора десятка, полукругом, и одноглазый вышел вперёд.
— Ты сделал то, чего мы не сумели, — сказал он. — Нам пришлось принести великую жертву, чтобы запереть Спящего.
— Мне помогли, — поднимаясь на ноги, буркнул я.
— Мы помогли, — согласился старик. — Только слова были твои. Мы могли дать тебе возможность говорить, но не могли вложить слова в твои уста. — Он оглядел меня с ног до головы.
Он говорил, а я уже прикидывал, о чём его спрашивать в первую очередь, потому что вопросов у меня накопилось на три ночи вперёд. Кто ставил печать и как обезопасить её, чтобы эта проблема больше не произошла. Что означают знаки на седьмом дереве, которые я так и не разобрал. Сколько ещё таких кругов на фронтире. Есть ли ещё узлы, кроме моего и того, что под усадьбой.
Но, видимо, этому было не суждено произойти. Духи старейшин стали «таять» на моих глазах.
Я успел заметить, как пропадают крайние: сначала перестало быть видно ноги, потом руки, потом сквозь них полез свет, и они рассыпались, как рассыпается пар над кружкой. Одноглазый уходил последним. Он поднял ладонь, то ли прощаясь, то ли благословляя, и я разглядел на этой ладони старый рубец через всю кисть.
А потом поляна опустела.
Остался только страж этой печати.
— Ты ведь тоже уйдёшь? — поинтересовался я.
— У меня нет выбора.
— Как тебя звали? — спросил я. — При жизни.
Страж помолчал.
— Не помню, — сказал он наконец.
Он шагнул ко мне, наклонил тяжёлую голову, и я, сам не понимая зачем, положил ладонь ему на лоб между рогов. Ладонь ничего не почувствовала.
— Спасибо, — сказал бык.
И развеялся.
Хорошо, что он стал свободен от долга службы. Он это заслужил больше всех.
Я опустил руку и мысленно обратился к системе.
/Печать на затворённом русле: восстановлена. Целостность 100%./
/Основание печати: живая воля носителя. Жертва не заложена./
/Прогноз устойчивости: расчёт невозможен, аналогов не зафиксировано./
/Затворённое: подавлено. Активность отсутствует./
Ну хоть так.
Я обошёл круг. Защитные знаки выглядели надежнее, чем прошлая печать. Земля в середине поляны сомкнулась без единого шва. Даже трава легла на прежнее место, будто ничего и не было.
Когда солнце поднялось над кронами мой сосед-птичник, наконец, очнулся. Сел, поморгал, потрогал перевязанное мною запястье и поглядел на меня совершенно ясными глазами.
— Войцех? Что мы здесь делаем?
— Долго рассказывать.
Он огляделся. Долго. Потом снял с головы соломенную шляпу, почесал в затылке и надел обратно.
— Убей не помню, — признался он растерянно. — За грибами вроде шёл. А рука-то у меня чего?
— Об сук распорол, — сказал я. — Пойдём, отведу тебя домой.
Дорогой он всё пытался вспомнить, за какими такими грибами его понесло в эту сторону, где грибов отродясь не водилось, и злился на себя. Я слушал вполуха и молчал.
Сны ему больше не снились. Это я проверил через неделю, спросив как бы между прочим. Спал он крепко и видел, по его словам, одну ерунду вроде тёщи и телеги.
Мать Руфь очнулась на третий день.
Мне сообщили в поле, я бросил всё и поскакал в усадьбу, и когда влетел в угловую комнату, старуха уже сидела, обложенная подушками, и ругалась на бабу, которая пыталась кормить её с ложки.
— Отстань, говорю! Сама! Руки-то есть!
Правая рука у неё, к слову, работала скверно, ложку она держала кое-как и половину проливала. Лицо тоже до конца не выправилось, левый угол рта так и остался приспущенным. Лука потом сказал, что дальше уже вряд ли выправится.
Меня она увидела и замолчала.
— Ну? — сказала она.
— Заперли, — ответил я.
Старуха закрыла глаза. Долго молчала, и я даже испугался. Потом снова открыла.
— Я его видела, — сказала она хрипло. — Всё это время. Лежала и видела. Как он там ворочается, как строит планы о своей власти. И тебя видела на поляне, только докричаться не могла.
— Знаю.
Она отвернулась к стене, и я тихо вышел.
* * *
Через неделю я спустился под усадьбу.
Взял с собой два фонаря, моток верёвки на всякий случай и никого не позвал. Отодвинул чугунную плиту, сдвинул корзины и полез вниз, считая ступени.
Шесть столбов с вязью, круг, выложенный камнем, и в нём медленно колыхало зеленоватое сияние.
Я сел рядом с ним прямо на камень и мысленно обратился к системе.
/Формирование русла./
/Источник: узел живки, участок 47-В./
/Якорь: узловое сосредоточение, надел 45-В. Пригодность подтверждена./
/Расстояние: 27 вёрст. Требуемый объём: превышает запас носителя./
/Внимание: недостающий объём будет восполнен из якоря после установления связи. Первичный прокол выполняется носителем./
Первичный прокол.
Ну, значит, колем.
Как это делается, я знал только в общих чертах, а если честно, то не знал вовсе. Когда я разворачивал русло у дуба, там было готовое течение, и я его просто подтолкнул, как подталкивают воду в борозде. А тут надо было провести канал через двадцать семь вёрст мёртвой земли, где никакого течения не было отродясь.
Я закрыл глаза и полностью сконцентрировался на процессе создания. Сначала мысленно вообразил линию. Тоньше волоса.
И повёл её от Преславицы на север, наугад, местами по памяти, вдоль дороги,
