Системный фермер. Том 4 - Алексей Аржанов
Это оказалось похоже на то, как тянут проволоку через фильеру. На седьмой версте потемнело в глазах. На пятнадцатой у меня пошла носом кровь, я это понял по вкусу железа во рту. На двадцать второй я перестал понимать, где нахожусь, и держался только за одну мысль: если бросишь сейчас, всё уйдёт впустую, живка рассеется, и второй попытки у тебя не будет ещё месяц. А на двадцать седьмой линия, наконец, нашла свою цель.
Региональный узел живки — Дуб.
И тогда рвануло.
Живка пошла по каналу с той стороны, сама, потоком, как вода в открытый шлюз, и меня отбросило спиной на камень. Круг в полу вспыхнул так, что я зажмурился. Сияние ударило вверх, до самого свода, потом опало, потом снова поднялось, ровнее.
/Русло сформировано./
/Приток к якорю: установлен. Мощность: 6% в сутки от объёма надела./
/Внимание: восстановление почвы надела 45-В начато./
Шесть процентов в сутки.
Я лежал на спине, глядел в потолок пещеры и считал сколько времени это должно занять. Через неделю уровень живки на четырёхстах десятинах поднимется до половины того, что у меня на участке. Через две недели сравняется. Через месяц перевалит. А главное, что я даже не буду от кого-либо зависеть. Не от поставок торфа, без визитов городских купцов, без графа с его свитой.
Наверх я выбрался ползком.
Через три дня Дорн примчался с выпученными глазами, размахивая своими бумагами.
— Мейер! Полтора процента! На четвёртом поле, там, где мы высадили мучник! Я взял пробы на трёх глубинах, я перемерил дважды!
— Знаю, магистр.
— Что значит знаю? Три дня назад был ноль! Откуда⁈
— Если бы живки там не было, то ничего бы расти не стало — сказал я. — Поэтому догадаться было нетрудно. Для меня самое главное, чтобы хоть что-то росло. Пейте чай, у вас руки трясутся.
Через пять дней взошли первые пробные посадки. Через восемь стало ясно, что торфяные пломбы можно больше не копать, потому что земля уже держала проросток сама. Через двенадцать я вывел в поле всех.
Пятьсот человек в один день.
Я до сих пор помню это утро. Рассвет, туман по низинам, и по дороге от Преславицы к четвёртому полю идёт народ. Мужики, бабы, подростки, старики. У каждого мешок с проростками через плечо и палка-сажалка в руке, потому что лопат на всех не хватило и Иржи за неделю дал указ настрогать пятьсот заострённых кольев.
Радован стоял на телеге с ведомостью и орал, разбивая людей по бригадам. Ванда с бабами варила на трёх кострах. Стась носился между рядами с кружками воды, набранной из бочонка.
К вечеру мы засеяли шестьдесят десятин.
За неделю добили до двухсот.
К концу второй недели под мучником стояло всё, кроме дальнего клина у выселок, который я нарочно оставил под для небольшого сада по выращиванию медицинских трав для старика Луки.
А потом поле взошло.
* * *
Письмо из Земельного Бюро пришло на исходе третьей недели.
Радован притащил его в кабинет с таким лицом, будто нёс гадюку.
— Из Острога. С двумя печатями. Войцех, если это опять инспекция…
Я сломал печати и стал читать.
Бумага была длинная, на четыре страницы, и первые две я продирался сквозь официальные речевые обороты, как через ольшаник…
«Комиссия Имперского общества естествознания под председательством действительного магистра Дорна провела натурные испытания изумрудного катализатора на землях центрального округа и фронтира. Комиссия установила: длительное внесение катализатора приводит к необратимому истощению почвы на четвёртый и последующие годы применения. Обнародование результатов отложено до рассмотрения в столице. Впредь до особого распоряжения выдача катализатора землевладельцам фронтира приостановлена.»
Дорн смог это сделать! Магистр всё-таки продавил свою комиссию, и она дала заключение против того, на чём тридцать лет Общество получало значительные деньги от империи.
Дальше шла третья страница.
«Культура, поименованная заявителем „мучник“, по итогам испытаний и на основании протоколов, представленных действительными магистрами Дорном и Крамер, внесена в Имперский реестр возделываемых культур за номером двести семнадцать. Правообладателем записи признан землевладелец Войцех Мейер, надел сорок семь дробь два. Культура допущена к свободному возделыванию на землях империи с отчислением в казну установленной доли.»
Я откинулся на спинку и уставился в потолок.
Двести семнадцатый номер. Между тыквой обыкновенной и мятой полевой, надо думать.
— Ну? — Радован приплясывал у стола. — Что там? Войцех, не молчи, у меня сердце сейчас остановится!
— Читай сам.
Он схватил бумагу, впился глазами, и я видел, как он доходит до третьей страницы, потому что у него медленно отвисла челюсть.
— Двести семнадцать, — прошептал он. — Войцех. Ты в реестре.
— Мы в реестре.
«Четвёртая страница была короткой. Земельное Бюро выражало землевладельцу Мейеру признательность за содействие продовольственной программе в военное время и уведомляло, что испытательный срок по наделу сорок пять дробь В снят досрочно.»
Внизу стояла подпись Ганса Шредера и приписка от руки, мелким аккуратным почерком: «Я до сих пор считаю, что за месяц это невозможно. Приеду смотреть сам».
* * *
Тучницу я посадил в начале четвёртой недели.
Не для красоты. У меня в голове с того самого дня на площади, когда глашатай орал про голодную армию, сидела одна мысль, и теперь под неё наконец появилась земля.
Позвал я Бреннера.
Мы сидели вечером в кабинете, на столе стояла миска с мукой мучника, миска с семенами тучницы, кувшин молока и плошка топлёного сала, и сосед мой глядел на этот натюрморт с явным подозрением.
— Ты меня, Войцех, зачем звал? Вижу, что чекушку не поставил даже!
— Ты в армии сколько отслужил?
Бреннер помрачнел.
— Двадцать пять лет.
— Расскажи, чем кормят наших солдат?
Он посопел, потом махнул рукой и налил себе молока.
— Сухарями, — сказал он. — Сухарь ржаной, чёрствый, его в воде размочить надо, а вода не всегда есть. Крупу возили в мешках, крупа сыреет. Мясо солёное, от него пить хочешь так, что удавиться можно. — Он покрутил кружку. — Всё это в обозе. Обоз идёт три недели, дороги разбиты. Половину дорогой сгноили, четверть разворовали. До нас доходило хорошо если четверть.
— А если бы у тебя в подсумке лежала штука размером с ладонь, весом в четверть фунта, и она бы тебя кормила целый день?
Бреннер поставил кружку.
— Это как?
— Вот это мы с тобой и будем выяснять.
* * *
Возились мы полтора
