Oперация: Сахара - Уильям Микл

поздно в ту субботу наш отряд выступил - пешком, никто из нас не доверял этим проклятым верблюдам - к горному хребту в пустыне к югу и западу от нас. Солнце еще не зашло, когда мы вышли, и дневная жара почти не спала. Идти было тяжело. Благодаря килту у меня хотя бы проветривались ноги, но красная сержевая куртка сверху давила на ребра, словно тугой корсет, и медленно варила меня изнутри. Учитывая это, а также рюкзаки - и винтовки "Ли-Энфилд" у солдат - для всех двенадцати из нас это был долгий и тяжелый путь по песку. Даже наш командир, лейтенант Тимкинс - молодой английский джентльмен с свежим лицом, недавно окончивший Сандхерст и пробывший здесь еще не так долго, чтобы загар закрепился на коже, как у остальных из нас, - казался потным и несколько не в своей тарелке, хотя он был слишком настоящим офицером, чтобы показать это.

Моему старому приятелю, Маку - рядовому МакЛеоду - пришлось хуже всех: он не только нес то же, что и все мы, плюс около 6 кило лишнего жира на животе, но и был дополнительно обременен необходимостью нести в рюкзаке волынку. Он горько жаловался больше мили, пока я не велел ему заткнуться.

- Могло быть и хуже, Мак, - сказал я.

- Как это, сержант?

Я указал на нашего другого попутчика - старого измученного осла, которого заставляли тащить наши боеприпасы, воду и палатки.

- Могу отдать тебе его работу, если хочешь?

- Если мне дадут его член, я готов начать прямо сейчас, - ответил Мак, и последовавший за этим хохот значительно поднял нам настроение, хотя вскоре мы снова погрузились в тяжелый путь по бесконечному песку.

Наконец мы добрались до холмов и разбили лагерь в ту первую ночь, когда последние лучи солнца исчезли с неба. Дудки завыли, когда Мак бросил свой рюкзак у костра. Мы с ребятами съели немного сухих печений и заварили чай. Лейтенант к нам не присоединился, оставаясь в своей палатке, где мы видели, как он, склонившись, писал отчет. План состоял в том, чтобы поспать пару часов, а затем подняться в горы, пока утреннее солнце не поднялось слишком высоко в небе, но неприятности начались почти сразу же, как только мы улеглись спать после курилки.

Я поставил Дженнингса на вахту - крепкий парень, никогда не перечил мне. Я служил с ним в Судане в двух предыдущих кампаниях - видел, как он выстоял под градом стрел, копий, ружейного огня и кавалерийских атак. Поэтому я сразу понял, что произошло что-то очень плохое, когда он закричал - высоким голосом, скорее как мальчик, чем как мужчина, - полным страха и боли, и его крик разнесся далеко за пределы небольшого лагеря в тихом пустынном воздухе.

Он все еще кричал, когда я добрался до места, где он должен был быть, - только его там не было. Крики теперь доносились с более высоких участков холмов, с каждой секундой отдаляясь, пока не исчезли совсем где-то высоко над нами. Я попытался разглядеть какой-нибудь ориентир, который мы могли бы использовать для начала поисков, но вокруг была только темная, грозно возвышающаяся скала без каких-либо отличительных черт.

Даже тогда некоторые из ребят были готовы немедленно организовать поисковую группу, но лейтенант положил конец этой затее.

- Блуждать в темноте ни к чему нас не приведет. Через час взойдет луна - тогда и пойдем - и пойдем все вместе.

Мне пришлось согласиться с его решением, хотя тот час, проведенный на сборе лагеря, а затем за курением вокруг остатков костра, был одним из самых длинных в моей жизни. При каждой паузе в разговоре я прислушивался, ожидая крика возвращающегося Дженнингса. Но все, что я слышал - и это эхом отзывалось в моей голове, - были воспоминания о криках и той боли, которую я слышал в них.

Одно я должен признать Тимкинсу - он был прав насчет восхода луны. Это было, пожалуй, последнее, в чем он оказался прав той ночью.

Как только появился свет, пусть и слабый, мы осмотрели место, где Дженнингс стоял на страже. Мы нашли его винтовку "Ли-Энфилд" - с прикрепленным штыком, без крови на лезвии и с патроном в камере. Когда они его схватили, то сделали это быстро. На песке и окружающих скалах были лишь следы борьбы - ничего, что могло бы указать на личность нападавшего. Все, что у нас было, - это тот факт, что его крики исчезали по мере того, как он поднимался вверх по холму.

- Ладно, ребята, - сказал Тимкинс, выйдя вперед. - Давайте найдем нашего капрала Дженнингса.

На том этапе мы были только рады подчиниться. Мы пошли за ним - вынужденно двигаясь по одному из-за крайне опасного характера тропы на утесе - вверх, все вверх.

Путь оказался тяжелым: местами крутым и обрывистым, и я не мог не задаться вопросом, как кто-то - кто угодно - смог бы поднять Дженнингса - крупного мужчину - по этой тропе, одновременно удерживая его. Я по-прежнему не видел ни следов, ни каких-либо признаков того, что кто-то, кроме нас, проходил здесь. Несмотря на холодную пустынную ночь, я начал потеть, а икроножные мышцы с каждым шагом кричали от боли. Издалека холмы не выглядели слишком устрашающими, но теперь, когда мы оказались среди них, я жалел, что мы не остались на песке - пусть он и был мягким, но зато в основном ровным.

Мы продолжали подниматься, пока даже молодой лейтенант не был вынужден признать, что усталость берет верх, и разрешил нам остановиться на уступе, чтобы передохнуть и покурить.

Я снова оказался рядом с Маком, и он по-прежнему жаловался.

- Во что этот тупой придурок Дженнингс вляпался на этот раз? Помнишь, как он думал, что влюбился в ту танцовщицу в Каире? Или в ту девчонку, которая оказалась парнем в Валлетте? Готов поспорить, что это опять что-то в этом роде, просто подожди и увидишь.

Я хорошо помнил обе истории - и обе заканчивались громким хохотом, а не мучительными, дикими криками. Я промолчал - я давно понял, что сержант, делящийся своими переживаниями с солдатами, - не настоящий