Дом ночи - Ю. Несбё
— Знаешь что, Ричард? По-моему, все складывается очень хорошо. Действительно очень хорошо. Ты не против подождать, пока я схожу за остальными? Я хочу, чтобы это услышали доктор Росси и Дейл.
Я кивнул. «Остальные» — это врачебная команда: психотерапевты, психиатры и психологи, работавшие в тесной связке с пациентами. Ведь человеческий разум — как они любили выражаться — слишком сложен, чтобы один специалист мог прийти ко всем верным выводам.
Когда за дверью стихло эхо ее шагов, я посмотрел на блокнот, оставленный на стуле. Она никогда прежде не забывала его. Собственно, за все четыре года она ни разу не оставляла меня одного во время сеанса. Одно это говорило о том, что сегодняшний день — особенный. Конечно, мне было интересно, что произойдет теперь, но куда сильнее терзал вопрос: что же Карен записывала в этот блокнот все эти годы? Ведь блокнот был все тот же: я знал каждую бороздку, каждую потертость на коричневой кожаной обложке. Сколько раз я гадал, что именно она туда заносит! Отчеты, которые она набирала на компьютере и сдавала после каждой встречи, — это одно, чистая казенщина. Но блокнот — совсем другое: там наверняка таились ее сиюминутные, личные мысли и наблюдения за пациентом. Разве не так? Не выдала ли она там хоть что-то о себе самой?
Я помедлил мгновение.
Затем я подался вперед, взял блокнот со стула, снял розовую заколку и принялся листать страницы. Не то чтобы я рассчитывал увидеть нечто бьющее в глаза — вроде надписи на пенале девчонки-подростка: «Я люблю Курта Кобейна» или чего-то в этом роде. Но по себе я знал: когда сидишь и машинально черкаешь, полусырые мысли на бумаге часто говорят куда больше, чем аккуратно выверенные фразы. Поэтому меня постигло разочарование, едва я понял: записи выдержаны в том же сухом ключе, что и официальные дневники, которые она всегда давала мне почитать, стоило попросить.
Текущее состояние: Р.Й. опрятен, охотно идет на формальный и неформальный контакт. Ориентирован во времени, месте и ситуации. Признаков утраты чувства реальности или галлюцинаций не наблюдается. Эмоциональный фон в пределах нормы. Хорошие вербальные навыки.
Я прочел еще несколько страниц. Все было до боли знакомо — словно разглядываешь собственные старые снимки.
11 апреля, 11:15: Р.Й. раскован, остроумен и обаятелен, рассказывая о беге. Когда мы подхватываем вчерашнюю нить и возвращаемся к его детству, Р.Й. повторяет, что до болезни отца у него были гармоничные, доверительные отношения и с матерью, и с отцом. Мимика, жесты и настроение Р.Й. нейтральны и сдержанны, но, как обычно, резко меняются, стоит заговорить о пожаре. Впрочем, это несомненный шаг вперед по сравнению с началом терапии (ср. внезапные косые взгляды, долгое молчание, явные признаки галлюцинаций). Язык тела и голос по-прежнему выдают стресс, причем куда сильнее при описании случившегося с родителями, чем при упоминании опасности, угрожавшей ему самому. Не сомневаюсь, что это событие спровоцировало большинство проблем Р.Й. и для проработки этой травмы предстоит сделать еще очень многое. Применима ли ЭСТ? Хотела бы рекомендовать коллегам пересмотреть этот вариант. Возможно, Р.Й. сможет рассказать о случившемся по-новому, глубже, поскольку сейчас он лишь повторяет сказанное ранее — с той же болью, но без свежего осмысления.
Когда я разжал заколку, скреплявшую несколько страниц, оттуда выпали два сложенных листа формата А4. Я расправил их: они были сплошь исписаны. Заголовок гласил: «Пожар». Пробежав глазами первые строки, я с удивлением осознал, что не узнаю написанного и не помню, как это писал. Но почерк был бесспорно моим. Я заколебался. Я понимал, чем рискую: когнитивно-поведенческая терапия, электрошок — все пойдет насмарку, прочитай я это сейчас. С другой стороны, убедиться, помогло ли лечение и действительно ли оно стерло нежеланные воспоминания, я мог, только прочитав их.
Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. И снова открыл их.
—
Пожар
—
Когда мне было тринадцать лет, отец заболел настолько тяжело, что я начал за него бояться. У него и раньше бывали периоды странного поведения, но теперь начался настоящий бред. Среди прочего он обвинял маму в том, что в его отсутствие она устраивает оргии и цепляет на улице незнакомцев — как женщин, так и мужчин. И продает им его вещи. В качестве доказательств он перечислял костюмы, часы, музыкальные инструменты, радиоприемники и даже автомобили, которыми никогда в жизни не владел, а теперь утверждал, будто все это пропало. В другие дни он мог часами сидеть неподвижно, уставившись в стену, не произнося ни слова и отказываясь от еды, и это было едва ли не страшнее. В такие минуты мне казалось, что я потерял отца. Мама попыталась принудительно положить его в больницу, но его родня воспротивилась: они заявили, что другие члены семьи с подобными же «эксцентричными» наклонностями прекрасно справлялись сами, им просто нужен был отдых. И добавили, что отправка в психушку ляжет позорным пятном на их фамилию, тем более когда в этом нет никакой нужды.
Однажды ночью отец разбудил меня и сказал, будто голоса поведали ему, что мы с ним сиамские близнецы — родились сросшимися в бедре, а потом нас разделили. А выгляжу я моложе него лишь потому, что ген старения достался его части тела, отчего я старею куда медленнее. В доказательство он показал мне шрам у себя на бедре, а когда я сказал, что у меня никакого шрама нет, не поверил и заставил меня снять пижамные штаны, чтобы проверить. Мама, проснувшаяся от шума, вошла в комнату и превратно истолковала увиденное. И даже когда я объяснил, в чем дело, заверив, что папа никогда и пальцем меня не трогал, уж тем более в таком смысле, я видел, что до конца она мне не поверила.
Спустя несколько дней мама сказала мне, что отец ударил ее и угрожал ножом. Приехала полиция и забрала его, однако его собирались отпустить, если только она не напишет официальное заявление. Бабушка — мать отца — настоятельно посоветовала ей, а по сути пригрозила, не делать этого. Они сошлись на том, что отец вернется жить к бабушке с дедушкой и не станет приближаться к нам, пока ему не полегчает. Мама сменила замки на двери нашей квартиры, а когда я спросил зачем, ответила, что отцу никогда не станет лучше — достаточно взглянуть на двух дядьев отца. Когда я поинтересовался, что с ними случилось, она сказала, что мне лучше этого не знать.
На следующий же день отец пришел
