Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес
Алорко дал клятву, и воины вторично ударили в свои щиты, издавая возгласы радости.
Старейшина с необычайной ловкостью взобрался на костер и стал искать что-то под панцирем трупа.
– Возьми, Алорко, – сказал старик, спустившись и вручая новому правителю медную цепочку, на которой висел дискообразный предмет из того же металла. – Это лучшее наследство твоего отца: сальвацион[119], который сопровождал его во всех предприятиях. Нет ни единого воина в Кельтиберии, который не носил бы с собой яда, чтобы умереть прежде, чем стать рабом победителя. Этот яд изготовлен мною для твоего отца. Я потратил целый месяц, чтобы извлечь сок из дикого сельдерея, и одна его капля убивает, как молния. Если когда-либо ты будешь побежден, выпей, и ты умрешь прежде, чем твой народ узрит своего царя с отсеченной рукой и служащим рабом неприятелю.
Алорко повесил цепочку на шею, спрятав на груди наследство своего отца, и после этого вернулся к Актеону, под дубы, где сидела группа старейшин.
Юноши, которые остались на лугу, побежали с зажженными факелами вокруг костра. Пламя лизнуло смолистые дрова, и вскоре дым и огонь охватили труп.
Воины племени, прославившиеся своей храбростью и силой, приблизились, гарцуя на своих лошадях вокруг огня.
Размахивая копьями, они хриплыми выкриками перечисляли деяния умершего царя, и народная масса присоединяла к ним свои возгласы. Воины напоминали о бесчисленных сражениях, из которых покойный выходил победителем, о смелых походах, во время которых он ночью нападал на беспечного врага, сжигая его жилища и ставя бесчисленные виселицы с пленными. Говорили о его выдающейся силе, о ловкости, с которой он укрощал самых диких жеребцов, и о благоразумии, которое проявлялось во всех его приказах.
– Он защищал от вражьей руки двери наших домов! – восклицал один из воинов, проносясь галопом, точно призрак среди дыма и пламени.
И толпа кричала с выражением скорби:
– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..
– Его страшились все племена, и имя его было почитаемо, как имя бога!..
Толпа снова повторила несколько раз имя царя, как бы оплакивая его.
– Своим каменным кулаком он убивал быка на бегу и отсекал голову врага одним ударом своего меча.
– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..
И так продолжалось погребение вождя племени. На костре вздымались языки пламени, густой дым загрязнял лазурь неба, а глашатаи, неутомимые в провозглашении доблестей их покойного царя, продолжали скакать вокруг костра, точно черные демоны, увенчанные искрами, заставляя своих коней перепрыгивать через пылающие головни. Когда останки Эндовеллико провалились внутрь костра, скрывшись среди пепла и догорающих поленьев, началось сражение в честь покойного.
Группы конных воинов со щитом на груди и поднятым мечом в руке сблизились и стали яростно сражаться, как будто являлись непримиримыми врагами. Лучшие друзья, братья по оружию, они направляли страшные удары друг против друга с энтузиазмом народа, который превращает битву в развлечение. Чтобы еще более прославить память умершего, должна была пролиться кровь. Лошади падали при столкновении, но всадники продолжали борьбу пешими, сцепляясь в рукопашной, заставляя щиты звенеть от ударов. Когда несколько воинов, залитых кровью, вынуждены были отступить и битва приняла характер нешуточного сражения, причем в схватку ввязались даже женщины и дети, взбудораженные зрелищем, Алорко повелел трубить, давая этим знак к окончанию боя, и сам кинулся в гущу сражающихся, чтобы разнять наиболее упорных.
Погребение кончилось. Рабы сбросили остатки костра в реку, и толпа, увидев, что праздник окончен, подняла в последний раз рога, наполненные пивом, чтобы воздать честь новому царю, а затем стала расходиться по своим селениям.
Военачальники направились к жилищу царя, чтобы держать совет.
Афинянин шел рядом с Алорко, выражая изумление, вызванное варварскими и воинственными обычаями кельтиберов. Так как грек не понимал их языка, военачальники спокойно отнеслись к тому, что он сел на совете подле нового царя и слушал слова, не предназначенные для чужих ушей.
Старейшина-кудесник громко говорил среди почтительного молчания воинов. Актеон догадался, что старик рассказывает о событиях чрезвычайной важности, происшедших за несколько дней до прибытия Алорко. Быть может, речь шла о союзе дружественных племен, некоем выгодном грабительском походе, предпринимаемом смельчаками.
Грек видел, что Алорко слегка погрустнел, словно ему говорили о чем-то неприятном, чему противилось его сердце. Воины пристально смотрели на молодого царя, выражая глазами восторг и согласие со словами старика. Алорко совладал с собой и внимательно слушал речь, а когда она закончилась, то после долгого молчания сказал несколько слов и решительно кивнул.
Суровые военачальники радостно приняли решение своего главы и толпой вышли из царской хижины, спеша поделиться новостью с остальными воинами.
Когда грек и кельтибер остались одни, последний сказал с грустью:
– Актеон, завтра я уезжаю со своими. Я начинаю исполнение обязанностей царя и вождя. Я должен вести мой народ на битву.
– Могу я сопровождать тебя?
– Нет. К тому же я не знаю, куда мы идем. У моего отца был могущественный союзник, которого я не могу тебе назвать, и теперь он призывает меня, не говоря зачем. Весь народ проявляет большое воодушевление по поводу этого похода.
После долгой паузы Алорко добавил:
– Ты можешь оставаться здесь до тех пор, пока пожелаешь. Мои сестры будут повиноваться тебе, как если бы ты был самим Алорко.
– Нет, после твоего отъезда мне здесь делать нечего. За один день я видел достаточно, чтобы познакомиться с кельтиберами. Я возвращаюсь в Сагунт.
– Хорошо тебе, ведь ты можешь вернуться к обычной жизни греков, к пирам Сонники, к сладостному покою этих торговцев. Хотел бы я, чтобы этот покой никогда не нарушился и чтобы для меня было возможно вернуться в дом Сонники в качестве друга.
Оба долго молчали, как бы мысленно взвешивая свои мрачные соображения.
– Ты вернешься из своего похода, нагруженный богатствами, – сказал грек, – и приедешь в Сагунт, чтобы весело истратить их.
– Да будет так! – пробормотал Алорко. – Но я чувствую, что нам никогда больше не придется встретиться, Актеон. Если же мы свидимся, то лишь для того, чтобы проклясть богов, которые заставили нас снова встретиться. Я направляюсь на битву, не зная против кого, и, быть может, мне придется пойти против самого себя, против веления собственного сердца.
Они больше не говорили, боясь высказать свои мысли.
Грек и кельтибер крепко обнялись. Потом, как последний прощальный привет, в знак братской дружбы, поцеловали друг друга в глаза.
Глава V. Нашествие
Красавица Сонника думала, что потеряла Актеона навсегда. Его внезапный отъезд она объясняла капризом непостоянного афинянина, вечного путешественника, побуждаемого лихорадочной потребностью видеть
