Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес
Эти люди жили на своих островах в суровых условиях – в пещерах или в щелях между скалами, упавшими друг на друга, а обращению с пращой обучались с детства. Родители клали хлеб на некотором расстоянии от детей, и дети не могли его съесть, пока не сбивали метко брошенным камнем. У балеарцев было две страсти: хмельные напитки и женщины. На войне они пренебрегали пленными, за которых могли бы получить хороший выкуп, первым делом захватывая женщин, и зачастую могли обменять шестерых сильных рабов на одну рабыню.
На Балеарских островах не знали золота и серебра. Старейшины, догадываясь о пагубном влиянии денег, запретили ввозить монеты, поэтому балеарские пращники, находясь на службе у Карфагена и не имея возможности привезти заработок домой, тратили все на выпивку или щедро платили блудницам, грязным и жалким, следовавшим за армией.
Местные обычаи балеарцев очень веселили сагунтцев. По уверениям тех путешественников, кто посещал острова, на свадьбе у балеарцев было принято, чтобы новобрачная доставила удовольствие всем гостям, отдавшись им прежде, чем мужу. А на похоронах труп колотили до тех пор, пока все кости не превращались в обломки, после чего тело запихивали в узкую урну и закапывали под кучей камней.
Но как только разговор заходил о балеарских пращах, становилось не до смеха. Эти пращи были ужасны. Они кидали на большое расстояние мелкие снаряды из обожженной глины, имевшие острые концы и снабженные издевательскими надписями, адресованными тому, кто получит удар. А в сражениях балеарцы метали камни с такой силой, что их не могла выдержать лучшая кованая броня.
Позади этой многочисленной воинственной толпы бродили оборванные женщины всех рас и голые, исхудалые ребятишки, не знающие своих отцов. Нахлебники войны, которые шли в хвосте армии, чтобы воспользоваться добычей победы. Женщины старели еще в ранней молодости от переутомления и побоев и умирали, брошенные на краю дороги. Дети смотрели, как на отцов, на всех воинов своей нации, несли на плечах во время переходов дрова или походные котелки, а в минуты жестокого сражения, когда тело сливалось с телом, проскальзывали между ногами врагов, чтобы кусать их, как бешеные ласки.
На стене Актеон встретил Соннику, смотревшую на вражеский стан, озаренный первыми солнечными лучами. Прекрасная гречанка бежала в Сагунт накануне ночью, сопровождаемая рабынями и стадами, перевозя в свой торговый дом часть богатств виллы. Но нельзя было перевезти само жилище с его живописью и мозаикой, дорогую мебель и всю роскошную столовую посуду, которые должны были достаться победителю.
И гречанка, и грек видели сквозь листву садов террасу виллы с ее статуями, голубиную башню и кровли домов для рабов, где лазило несколько человек, точно еле заметные насекомые. Там были грабители. Быть может, они забавлялись, пуская стрелы в азиатских птиц со сверкающими перьями и избивая рабов, больных и старых, вынужденно покинутых во время бегства. Над платанами сада поднимался дым костра. Гречанка и ее возлюбленный угадывали, что там происходят разрушение и грабеж. Соннику охватывала грусть, но не от того, что она теряла часть своих богатств, а от сознания, что варвары убивают ее любовь, разрушая места, которые были свидетелями первых тревог и первых вспышек страсти с афинянином.
Настало утро, и сагунтский народ закричал от негодования. По Змеиной дороге шло несколько групп пьяных проституток в обнимку с вражескими воинами. Это были волчицы порта, презренные куртизанки, которые проводили ночи подле храма Афродиты и которым воспрещался вход в город. Когда в порту появились первые карфагенские всадники, волчицы с восторгом последовали за ними. Привыкшие к грубым ласкам людей всех наций, они не удивились присутствию этих воинов, столь разных по костюму и племенам. Сухопутные волки ничем не отличались от морских волков. Проститутки обожали сильных мужчин, хищников, которые сокрушали их в своих когтях. Вот почему эти волчицы шли за карфагенянами в воинский лагерь, довольные в глубине души тем, что могут безнаказанно приблизиться к городу и поиздеваться над осажденными жителями, выплеснуть ненависть, накопившуюся в течение многих лет унижения.
Куртизанки пели, как сумасшедшие, покачиваясь в жадных и трепещущих желанием руках воинов, которые оспаривали их, точно стремясь растерзать. Волчицы упивались дорогими винами из амфор, захваченных на виллах, накидывали на свои плечи ткани с золотым шитьем, за минуту пред тем украденные. Нумидийцы смотрели на своих новых подруг влажными глазами газелей, увенчивая этих женщин венками из полевых цветов, а проститутки, разражаясь пьяным хохотом, ласкали волокнисто-курчавые головы эфиопов, смеявшихся в ответ, как дети, и показывающих свои острые зубы людоедов.
Волчицы порта предавались любви под деревьями, возле длинных рядов лошадей, привязанных к углам палаток, выставляя свою наготу и этим как бы нанося циничное оскорбление осажденному городу, а сагунтцы, которые оставались бесстрастными пред лицом многочисленной армии врага, дрожали от гнева за бойницами стен при виде оскорбления, наносимого им куртизанками.
– Несчастные!.. Дуры!.. Безмозглые самки!..
Их поносили горожанки, бледные от ярости и, казалось, готовые соскочить вниз, чтобы напасть на проституток, а те хохотали, лежа навзничь на траве, обнажив свои тела и как бы призывая всю вражескую армию насладиться.
Новый повод для негодования заставил снова накалиться страсти на стенах Сагунта: некоторые из горожан узнали одного карфагенского воина, который ехал впереди группы всадников. Его прекрасное умение сидеть верхом, спокойная важность, с которой он держался в седле, словно пришитый, многим напомнили великолепное шествие праздника в честь Минервы. Когда же воин соскочил с лошади и снял шлем, вытирая пот, все узнали это лицо, издав крик негодования. Это был Алорко. Еще и он!.. Очередной неблагодарный по отношению к городу, осыпавшему этого варвара вниманием и почестями! Его долг царька заставил забыть братский прием Сагунта!
И горожане, ослепленные гневом, стали целиться из луков в Алорко, но стрелы не могли достигнуть места, где расположились лагерем кельтиберы.
Однако раздосадованная толпа вскоре смогла немного приободриться: горожане на стене расступались, когда к ним величественной поступью приближался Тэрон, жрец Геркулеса, смотревший на врага и равнодушный к народному обожанию, которое его окружало.
Сагунтцам казалось, что они видят самого Геркулеса, который покинул свой храм в Акрополе, чтобы снизойти на стены. Жрец шел почти обнаженный, только громадная львиная шкура покрывала его. Когтистые лапы лютого зверя соединялись на груди Тэрона, а голова была увенчана, как шлемом, львиным черепом, оставленным в шкуре. Львиная голова была со щетинистыми усами, острыми зубами и желтыми стеклянными глазами, которые сверкали
