Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

Да я только что выдумала целую биографию, профессию, диагноз, состоящий из одной фразы — «немой ассистент», и заставила вооружённого человека поверить в это на ходу!

— Диагноз, — повторил он с той же ровной интонацией, — которым ты наградила меня, не спросив моего мнения на этот счёт.

— А у тебя было мнение? — парировала я, вскидывая брови. — Ты стоял с лицом человека, у которого мнений в принципе не бывает, только приказы и осуждающие взгляды.

— У меня, — сказал он мрачно, обходя лужу на мостовой, — было мнение с той самой секунды, как я узнал, что круг вытянул тебя, а не кого-то более удобного в общении. Немой ассистент — ещё не худшая роль, которую мне пришлось бы играть рядом с тобой.

— Ну извини, что не подошла под твой идеальный, молчаливый профиль, — фыркнула я. — Может, тебе стоило заказывать более конкретное техническое задание вселенной. "Пришлите мне спутницу с натальным Меркурием в Деве, покладистую, немногословную, без единой шутки в анамнезе".

Он покосился на меня искоса — я уже начинала различать этот взгляд среди прочих его выражений: смесь раздражения и того самого невольного веселья, которое он изо всех сил пытался скрыть за нахмуренными бровями.

— Восемь, если бы ты не выбрала номер дома наугад, — сказал он. — На Локтевой улице нет дома семь. Есть дом семнадцать, принадлежащий кузнецу, и участок под номером семь пустует после пожара три года назад.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы, несмотря на то что утро выдалось тёплым, почти душным от запаха рыбы и раскалённого на солнце булыжника.

— То есть, — сказала я медленно, — если он пойдёт проверять...

— То найдёт пустырь, а не мастерскую предсказаний, — закончил Дариан ровно, — и хватятся нас в течение часа, максимум двух.

— Отлично, — выдохнула я. — Просто отлично. Спасибо, что сказал это только сейчас, а не пока я ещё выдумывала легенду, было бы очень кстати.

— Ты справилась быстро, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидала услышать от него — меньше суток назад обещавшего мне два варианта смерти на выбор: подобие уважения, тщательно упакованное в максимально сухую интонацию. — Большинство людей в такой ситуации либо молчат, выдавая себя тишиной, либо начинают путаться в деталях через две фразы. Ты не запуталась ни разу.

— Несколько лет практики, — сказала я, стараясь звучать легче, чем ощущала себя внутри, потому что ощущала я себя ровно так, будто только что прошла по канату над пропастью и лишь сейчас, оказавшись на твёрдой земле, обнаружила, что канат был толщиной в нитку. — Врать уверенно — это ремесло, а не талант. Талант тут вообще ни при чём, если честно.

— Это не враньё, — сказал он, останавливаясь у поворота в очередной узкий переулок и оглядывая улицу позади нас цепким взглядом человека, привыкшего проверять хвост за спиной прежде, чем идти дальше. — Враньё — это когда ты говоришь то, во что сама не веришь, ради выгоды. То, что ты сделала, — это игра на чужих ожиданиях. Разница есть, даже если результат выглядит одинаково.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, был ли это комплимент, оправдание или просто наблюдение вслух, но лицо его, как обычно, выдавало ровно столько эмоций, сколько выдаёт закрытая дверь.

— Знаешь, — сказала я, — это самая позитивная вещь, которую мне сказал сегодня человек, полдня назад грозивший мне двумя видами смерти.

— Обстоятельства изменились, — сказал он и первым шагнул в переулок, не дожидаясь, продолжу я разговор или нет.

Мы вышли на небольшую площадь, зажатую между тремя рядами домов, где вокруг колодца собралась стайка женщин с вёдрами — обычная сцена, которая на Земле повторялась бы у офисного кулера, только здесь роль места для офисных сплетен исполняла лавка у воды. Дариан замедлил шаг, явно намеренно, и я поняла: он хочет послушать, о чём говорят, не привлекая внимания к самому факту слушания.

—...говорю тебе, в этом году торжества будут пышнее обычного, — говорила одна из женщин, полная, краснощёкая, придерживая ведро на бедре с той небрежной силой, которая приходит только после многих лет физического труда. — Соседка служит на кухне дворца, сказала, заказали втрое больше свечей против прошлого года.

— Двадцать лет всё-таки, — отозвалась вторая, помоложе, с младенцем на руках, который сонно посапывал ей в плечо. — Круглая дата. Регентша своего не упустит, покажет всему двору, что власть держится крепко.

— А толкование? — спросила третья, худая, нервная, то и дело оглядывающаяся по сторонам, будто боялась, что сам вопрос может навлечь неприятности. — Слышала, придворная Провидица в этом году волнуется больше обычного. Моя золовка видела её на кухне, руки тряслись так, что чашку не могла удержать.

— А когда Зарайя не волнуется, — фыркнула полная, — расскажи мне. Она с той поры, как заняла место при дворе, дрожит, будто вечно ждёт, что потолок обвалится ей на голову. Может, оно и обвалится в один прекрасный день, вот тогда и будет ей повод для настоящего волнения.

Женщины рассмеялись, тем невесёлым смехом, каким смеются люди, знающие, что шутка ближе к правде, чем хотелось бы, и разошлись каждая в свою сторону, покачивая полными вёдрами.

Дариан не произнёс ни слова, пока мы не отошли от площади достаточно далеко, чтобы разговор точно не долетел до чужих ушей.

— Три недели, — сказал он наконец, и я не сразу поняла, что он озвучивает мысль вслух впервые за весь день, а не пересказывает мне что-то давно известное. — Годовщина переворота. Каждый год в этот день Провидица Коллегии обязана предъявить толкование, подтверждающее право Илсевет на трон. Обычно формальность. В этом году, судя по слухам, формальностью уже не пахнет.

— Потому что я здесь, — сказала я тихо, и это не было вопросом.

— Потому что ты здесь, — подтвердил он. — Аномалия — последнее, что нужно любой власти перед публичным ритуалом легитимности. Если Регентство узнает о тебе раньше, чем мы успеем понять, кто ты такая на самом деле, тебя используют как повод для чего угодно — от публичной казни в назидание до полноценной охоты на всех, кто мог бы иметь отношение к старой крови.

— Звучит так, будто у меня появился персональный дедлайн, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри, потому что земная привычка шутить перед лицом катастрофы, кажется, работала одинаково в обоих мирах. — Три недели, чтобы разобраться, кто я такая, прежде чем на площади состоится представление с моим участием, о котором меня забыли предупредить.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором впервые за день не было ни подозрения, ни расчёта — только что-то похожее на усталое,