По следам - Валерия Арвен
Ярость ушла. Осталась только пустота.
Мои ноги сами повели меня в коридор. Я остановилась у двери в его комнату. Ручка была холодной. Прям как тело, которое мы довезли в больницу.
В комнате до сих пор пахло им. Этот запах ударил в лицо, как пощёчина. Древесный одеколон с примесью чего-то терпкого. Он пользовался им лет десять. Может, больше. Я помнила этот запах ещё с детства, когда он брал меня на руки после тренировок, а я утыкалась носом ему в шею и жаловалась, что мне не нравится танцевать. Его кровать была идеально заправлена, а рядом с ней на прикроватной тумбочке лежала какая-то книга в потёртой обложке.
Я подошла ближе, чувствуя, как подкашиваются ноги и мне тяжело держать себя в вертикальном положении. Это была история Достоевского «Преступление и наказание». Я провела пальцами по корешку. Миша любил русскую классику. Незадолго до этого он перечитывал Гоголя и иногда рассказывал мне прочитанное, пока мы куда-то ехали.
Теперь я отчетливо чувствовала, что такое потеря. Я села к нему на кровать и взяла подушку и прижала к лицу, вдыхая все еще четкий запах. Если закрыть глаза — можно было представить, что он просто вышел на минуту. Что сейчас вернётся и сядет рядом. Возможно, прогонит меня, потому что я ему мешаю думать.
Я закрыла глаза, но, когда снова их открыла, он не вошел в дверь.
Слезы покатились по щекам.
Я положила книгу ровно на то же место, где она была, я хотела оставить все как есть. Только сейчас я заметила фотографию, лежащую рядом с лампой. Я взяла её дрожащими пальцами. На снимке — двое мальчишек в школьной форм. Мой отец запрыгнул на спину Михаила и улыбается всеми зубами. Михаил пытается его скинуть с такой же счастливой улыбкой. Я прижала эту фотографию к груди и разрыдалась. Я чувствовало свое разбитое сердце. Как эти маленькие кусочки царапают легкие и все внутри заливается кровью.
Я чувствовала, как к горлу подступает знакомая паника. Мою грудь как будто кто-то сжимал. Кто-то вырывал из меня не только сердце, но и легкие. Я пыталась дышать, но все, что у меня получалось, это открывать рот как рыба, которую выкинуло на берег. В ушах зашумело, как радиопомехи. Звук нарастал, перекрывая моё собственное дыхание, которого и так почти не было. Лёгкие горели, а перед глазами кружились черные пятна.
Я попыталась считать. Как учил Михаил, когда после того случая в клубе я не могла спать по ночам.
Раз. Два. Три
Дыши. Дыши, чёрт возьми.
Но вместо воздуха из горла вырвался хрип.
— Ань, посмотри на меня.
Я не слышала, когда он вошел.
— Анна, — голос Анатолия прорвался сквозь шум. — Всё хорошо. Ты дышишь.
Анатолий сел рядом со мной на кровать, и сжал мои пальцы. Он считал вместо меня и его голос наконец-то пробивался через ту пелену и вывел меня из этого ужасного транса.
Я дышала, я жива.
Слёзы снова потекли по моему лицу.
Я не знаю, сколько мы так просидели. Его рука не отпускала мою.
— Все хорошо, — сказал он.
Его голос был хриплый, ему так же, как и мне, тяжело. Он потерял своего второго лучшего друга.
— Ты не виновата.
Я кивнула. Действие было механическим, потому что я точно виновата. Если бы я не поспешила туда самостоятельно, а отправила людей Ямы, то он был бы сейчас жив. Если бы я вообще не стала мстить, все было бы хорошо. Он бы сидел сейчас здесь, гладил мне спину, ворчал, что я взяла слишком много работы на себя. Он бы сказал мне, что Дин — не сын человека, который убил моего отца. Если бы я не чувствовала такой привязанности к Дину, то спокойно бы могла винить его и его ублюдочного папашу. Но я… я люблю его. И единственный человек, которого я виню — это я.
— Анна, — Анатолий взял мое лицо в свои большие ладони и начал вытирать слезы, которые беспрерывным потоком текли с того самого момента, как Михаил закрыл глаза.
— Дин — сын Аверно. Он гребанный его сын, — я уткнулась ему в плечо и громко заскулила. — Я влюбилась в своего врага. Его отец забрал у меня все.
— У тебя есть я, Саша, Николай и другие члены твоей семьи.
— Что, если вас тоже у меня заберут? — мой голос был полон паники.
— Этого не случится.
— Они тоже так говорили.
Его руки сильнее прижали меня, как будто он хотел привязать меня к себе.
— Анна, я никуда не денусь. Я останусь с тобой. Я обещал и выполню свою часть.
Мне очень хотелось в это верить.
— Спасибо, — я прижалась еще сильнее к нему. — Спасибо…
***
В какой-то момент я перебралась в свою комнату, запретив что-либо трогать в комнате Михаила. Я не могла больше там находится, все напоминала о нем. В моей комнате уже успели убраться, но я не обратила на это внимание. Я утонула в море из подушек.
Дни в комнате превратились в бесконечный цикл.
Стены, которые раньше были убежищем, теперь душили. Воздух — густой, спертый, как будто сама комната не хотела, чтобы я уходила. И я не уходила. Еду мне приносила наша экономка Клара и сразу же уходила. Я ни с кем не говорила, да и я мылась с трудом.
Я не могла пройти мимо дивана в холле, где Михаил вечно растягивался с газетой, ворча на политиков. Не могла зайти в столовую, где он оставлял кружку с недопитым кофе, будто вот-вот вернется, чем постоянно раздражал педантичного Анатолия.
Я не могла смотреть на них — на Анатолия, на Александра. Их взгляды давили тяжелее, чем любая вина.
"Нам очень жаль", — говорили их молчаливые лица.
Но я не хотела ни их жалости, ни быть сильной.
После стольких усилий наступило долгожданное возмездие. Я раздавила тех, кто стоял за смертью отца, но радости не было. Только пустота. Глухая, ледяная пустота.
Хотелось отмотать время назад. Услышать, как Михаил ворчит, что план — отстой, что мы лезем на рожон. Схватить его за рукав, фыркнуть, сказать: "Ладно, сделаем по-твоему".
Наступила долгожданная тишина, не было
