Каким-то образом Барон любил её и никого больше.
В комнату вошла мать Зефир, встала рядом и, смеясь, наблюдала за происходящим. После того, что она сделала в ярости из-за дочерей, она несколько месяцев жила с ними во дворе, и это очень помогло Зефир пережить стрессовую беременность. Теперь они с матерью были очень близки.
Зефир наблюдала, как муж играет с дочерью, и гадала, вспомнит ли он когда-нибудь что-нибудь ещё. Она посмотрела на них и задумалась, что подумала бы его мать, глядя на него сейчас. Она надеялась, что выполнила своё обещание, данное той женщине.
— Радуга? — позвал он её, хотя её волосы снова стали светлыми, того же цвета, в котором она его встретила.
— Мама! — позвала её дочь, и она бросилась к ним, садясь на пустой маленький стульчик.
— Как там седина? — тихо спросил он, зная о её проблемах лучше, чем кто-либо. Она посмотрела на их любовь, на семью, которую они создали, и встретилась с ним взглядом.
— Ушла.
Она возвращалась через несколько дней, но Зефир усвоила одну истину: седина не вечна.
---
Эпилог 4
Дайнн и Лина, 24 месяца спустя
Тёмной ночью Лина оглядела свой полный дом, сердце переполнялось радостью.
Вся её семья собралась у неё в Байфьорде на ужин. Они приезжали раз в три месяца, и Тристану с ней приходилось готовить еду. Это было одним из её любимых моментов в общении с братом и сыном — оба мужчины, как и он, любили готовить для них самые вкусные блюда.
Лина, уже привыкшая к новому имени, которое она выбрала сама, посмотрела на взрослых: Данте и Амару, Альфу и Зефира, Тристана и Морану, сидящих за столом, а между ними — детей: одна дочь Марони и двое сыновей Марони, одна дочь Виллановы, Лекс, которого Данте и Амара усыновили, и Ксандер. Ксандер жил с Тристаном и Мораной и юридически был их сыном, но проводил с ней выходные каждый месяц и был её биологическим ребёнком. Каким-то образом он умудрялся совмещать и то, и другое, как и она с братом. Все они любили Ксандера и желали ему всего наилучшего — и это было именно то самое лучшее.
Она почувствовала, как чьи-то руки обхватили её за талию, и подняла лицо, чтобы увидеть мужчину, который для многих был мифом, а для многих — чудовищем, стоящего, как всегда, позади неё.
— Твоя семья всё растёт, Фламма, — пожаловался он, имея в виду беременность, о которой объявила Морана. Она знала, что его не смущало количество людей, которых он постоянно добавлял в свой список тех, кого нужно защищать. Он возглавлял Синдикат уже почти два года, заменив человека, который был его донором спермы, создав его в лаборатории. Возможно, именно поэтому он был таким другим, таким необычным. Но это не имело значения. Он закрыл все проекты и сделки, связанные с детьми, и очищал рынок, чтобы не допустить образования вакуума, уничтожая потенциальных поставщиков ещё до того, как они достигнут пика. Он сидел на вершине пирамиды, а ему помогал совет из Тристана, Данте, Альфы и Мораны. Она думала, они будут протестовать против его захвата и полного контроля над организацией — особенно её брат, который всё ещё едва терпел присутствие Дайнна в её жизни. Но она понимала, что у них нет того, что было у него, — смелости сделать всё необходимое, чтобы власть осталась в надёжных руках.
За последние два года она осознала свою силу, свою роль. Она была его моральным ориентиром, единственной в мире, кто мог сдерживать его, когда он делал то, что было необходимо.
Она оглядела весь дом, всех людей, кошек и собак.
— Ты ведь их всех защитишь, правда?
Его взгляд встретился с её взглядом.
— Для тебя — всё.
Её взгляд задержался на родившихся и ещё не родившихся детях, у которых были хорошие родители.
— И им никогда не придётся пройти через то, что пережили мы?
— Всё закончилось там, где началось, — заявил он. — Это новая эра.
Конец одной эпохи. Начало другой. И эта эпоха была их общей.
