Игра в измену - Мари Соль
— Мы разводимся, Дим, — говорю.
Он не трогается с места. Взглядом сверлит приборную панель. А фары джипа высвечивают пылинки, кружащие в воздухе.
— Никакого развода не будет, Ань! Ты просто остынешь, и всё. Нам обоим нужно остыть, — он как будто себя успокаивает.
— И всё будет как раньше? — облокачиваюсь я на сидение, — Ты правда так думаешь?
Он сглатывает и смотрит на меня. От боли и злобы глаза потемнели. Лоб напрягся, и чёрточка между бровей стала глубже. Я порываюсь разгладить её. Вспоминаю былое…
Я глаза наполняются влагой.
— Ань, — накрывает он руку своей.
Я одёргиваю:
— Не трогай меня! Мне противно.
Он заводится. Домой едем молча. Даже музыка не звучит. Гробовое молчание, нарушаемое шелестом шин.
Я засыпаю, борясь с тошнотой. Зря напилась! Но оно того стоило…
Стараюсь думать о хорошем. Например, о том, как обустрою свою веранду. Нет, надо сперва узаконить этот факт. Все свидетели! Я выиграла в честном споре. В «пивном поединке». Господи, я напилась пива! Стыд-то какой…
В кровати я не знаю, как оказываюсь. Но открываю глаза уже там! В привычной обстановке, среди подушек. На простыне, пахнущей кондиционером для белья. Недавно перестелила. Боялась спать на прошлой! Думала, вдруг они и здесь тоже…
Димки нет рядом. Я нахожу стакан с водой на тумбочке. Таблетку тут же. И даже тазик возле кровати стоит. На случай «тошнотиков».
Поднимаюсь с постели, иду к окну и отодвигаю гардину. На улице ночь. Только свет на веранде горит, привлекая насекомых. Он там. Я знаю это. Сидит в своём любимом плетёном кресле и курит, закинув ногу на ногу.
Интересно, о чём он думает прямо сейчас? О разводе? О Люде?
Я трогаю руку, где раньше носила кольцо. Вспоминаю, как мы обменивались этими кольцами. Давным-давно это было.
«В болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас». Глупая клятва! Разлучает не смерть. А измена. Когда любимый умирает, то любовь продолжает жить даже, если его уже нет. А когда он предаёт, то любовь умирает. И всё. И ничего уже не способно её воскресить. Никакие клятвы и заверения.
Я снова ложусь в кровать. И, укрывшись по самые уши, рыдаю взахлёб. Он был всем для меня! Моим любимым, моей опорой, моим наставником. Я уважала его, я ему верила, как самой себе. Я хотела прожить с ним до старости, выдать замуж детей, дождаться внуков.
Вспоминаю, как он на руках вносил меня в этот дом. Тогда Максимка был ещё маленький. Я ужаснулась:
— Дим, а зачем такой большой?
— Ну, у нас же будут ещё дети? — покружил он по комнате.
Я рассмеялась и зажмурилась:
— Дети? Во множественном числе?
— Двое, как минимум, — вспыхнул мой муж.
— Ну, конечно! — закатила я глаза, — А кто будет вот это всё убирать? Я, что ли?
Я запрокинула голову и посмотрела наверх, где потолок в лестничном пролёте был высотой почти с три этажа.
— Прислугу наймём, — произнёс Зимин.
— Ты серьёзно? — нахмурилась я.
— Ну, а что? Домработницу можем себе позволить.
Я тут же представила себе красотку в костюмчике горничной. И сделала из пальцев фигу, которую сунул под нос Зимину.
— Чтобы ты изменял мне? — сказала.
Димка поймал мой кулак:
— Не дождёшься!
Глава 8. Посмотрим
Следующим утром меня поднимает мамин звонок. Я отзываюсь вяло и сонно:
— Аллё?
— Аня! Ты что, заболела? Мне Дима сказал, что ты отравилась чем-то! Как ты себя чувствуешь? Тебя ещё рвёт?
Я тру лоб, пытаюсь проснуться. Голова не болит, даже странно. Я смотрю на тазик возле кровати. Он пустой.
— Нет, уже не рвёт. Чувствую себя… Нормально.
Но мама не унимается:
— Ты чем там питаешься? Чего ты наелась такого, а? И куда только смотрит Людмила?
«Ну, вот и ещё одно обстоятельство», — с грустью думаю я. Люда с мамой спелась! На почве заботы о внуках, любви к готовке и чистоте.
— Да всё нормально, мам! — пытаюсь отгородиться от гиперопеки.
— Димка ещё не приехал? — интересуется она.
— Откуда? — я умудряюсь себя усадить.
— Отсюда! Откуда же ещё? Он забрал детей, рассказал мне, что ты болеешь. Я предлагала, чтобы они ещё немного у меня побыли. Ну, мало ли! Вдруг, ты заразная?
— Нет, я не заразная, мам, — говорю.
Значит, забрал? Я так понимаю, устал выносить моё общество. Это напряжение между нами стало просто невыносимым. Хоть ножом режь.
Мама даёт наставления, что пить и как себя вести. А я, завершив разговор, направляюсь в ванную. Там привожу себя в порядок. Натягиваю пижаму и делаю на лицо кислородную маску.
Дети приезжают, и дом, все эти дни такой тихий, вдруг наводняется криками, топотом ног и лаем собаки. Надо же! За короткое время успеваешь привыкнуть к этому спокойствию. Их возвращение словно цунами…
Я выхожу и встречаю своих. Димка разувается, Макс уже разулся и, проходя мимо меня, чмокает в щёку.
Ванюша берёт шефство над псом. И только Маняша с разбегу бросается мне в объятия.
— Мамочка! — прижимается она.
Я склоняю голову и утыкаюсь ей в макушку. Пахнет приятно! Летом, немножечко пылью, и молоком.
— Не замёрзла? — трогаю руки дочери.
Она весело машет головой из стороны в сторону. Волосы у неё длинные. Перед школой хотели постричь немного. Я косички плести не умею. Это Людмила у нас — «специалист»!
— Мам, а где Люси? — словно услышав мои мысли, интересуется Машка.
Секунду я мешкаю, наблюдая, как дочь лезет в свой рюкзачок.
— Я сделала для неё шляпу из…
— Из говна и палок! — кричит сверху Макс.
— Сам ты говно! — возмущается Машка.
— Так, а ну прекратили! — шугает отец, проходя мимо нас.
Я ловлю его взгляд. И, моргнув, выражаю благодарность. Находиться с ним тет-а-тет ещё несколько дней подряд я бы тоже не смогла. Лучше так, чем вдвоём!
— Вот, тебе нравится? — Машка демонстрирует мне своё творение. Судя по всему, из папье-маше, с сухими цветами и листьями.
— А почему маме такую не сделала? — интересуется Димка из зала.
Машка, бережно расправлявшая ленты на шляпе, которые призваны держать её на голове, неожиданно осознав свою оплошность, ахает.
— Ой, мамочка! Извини! Я не подумала…
— Ничего, Маняш, — утешаю я дочку, — В следующий раз.
— А где Люси? — получив моё прощение, Машка опять возвращает себе торжествующий вид. Ей не терпится услышать похвалу от нянечки.
— Люси…, - я вздыхаю и смотрю на Димку, который возится с детскими сумками в зале, ищу у него помощи. Но он как будто не слышит вопроса, — А Люси уехала.
— Как? — плечи
