Хозяин Деревни - Рина Беж
Но когда поворачиваюсь в том направлении, куда смотрят мужчины, понимаю смысл фразы Томилина.
Обалдеть! Нет, они реально это задумали?
— Мы будем жечь машину? — уточняю, стараясь не сильно греметь падающей челюстью, разглядывая внедорожник с жуткой мордой Джокера на бампере, обложенный сухостоем и соломой.
— Не просто машину, а ту мерзость, которая тебя пугает, снится в кошмарах и заставляет плакать, — бескомпромиссно уточняет Альберт.
— Ого, радикально, — сиплю, сглотнув, и потираю варежкой кончик носа. Но в итоге все равно чихаю. Звонко.
— Будь здорова, — произносят мои спутники практически в один голос, а затем, будто сговорившись, уточняют. — Ты против?
Смотрю на машину, на них… на машину…
Значит, будем изгонять мои страхи так, будто на масленице чучело сжигаем?
Интересная затея. Почему бы нет?
Мотаю головой.
— Нет, я не против. Но у вас же проблем из-за этого не будет?
— Не будет, не переживай, — хмыкает Томилин. — Проблемы будут у трех идиотов, которые решили тебя обидеть… и наивно полагали, что это им сойдет с рук. Но к их разочарованию, не сойдет… потому что уже сегодня к вечеру Альберт… — делает многообещающую паузу начбез и предвкушающе ухмыляется, — отпустит их домой.
Ничего не понимаю.
— Ты отпустишь их домой, — повторяю вслед за Владом, но гляжу при этом на Гольдмана. — А можно поподробнее?
Берт разворачивается ко мне. Серьезный. Сосредоточенный. В какую-то долю секунды я думаю, что он мне ничего не расскажет, промолчит. Отшутится на крайний случай.
Но нет.
Запрокинув голову вверх, он несколько секунд смотрит в небо, а затем переводит взгляд на меня. Глаза в глаза.
— Знаешь, Эля, — говорит медленно, — сначала я хотел сделать это при тебе, чтобы ты видела их наказание и понимала — они не опасны, они просто слабаки, умеющие нападать лишь скопом и то на слабых беззащитных девочек…
— А потом? — уточняю тихонько, когда Альберт замолкает, но по-прежнему не сводит с меня глаз.
— Потом передумал, — сам себе кивает мужчина, будто именно в этот момент принимает окончательное решение. — Нечего тебе смотреть на этих дятлов. Просто знай, что всё, через что они провели тебя, сегодня получат в многократном размере. И больше ты их никогда не увидишь. Даю слово.
Ого. Жестко. Даже предполагать боюсь, что значит в многократном размере, учитывая, что сама еле выкарабкалась.
Но заступаться за мерзавцев и не думаю.
Да, Альберт явно не добрый самаритянин и не гуманист. Он скорее чистильщик леса от падали, не страдающий слабохарактерностью и всепрощением.
Я, оказывается, и сама от него недалеко ушла.
А, впрочем, не судите, и не судимы будете.
— Я доверяю тебе, Альберт, — сжимаю его руку своей и киваю в сторону, где собрались его люди. — Идем сжигать кошмары.
— С удовольствием, Эля.
Глава 18
* Альберт *
— Держи, — протягиваю Эльзе чашку, возвращаясь с кухни.
Принимает, обхватывая обеими ладонями.
А я в очередной раз поражаюсь, какая у нее маленькая рука в сравнении с моей. Миниатюрная. Пальчики тонкие, длинные. Про такие говорят: музыкальные.
И ногти мне нравятся. Не длиннющие острые когти с агрессивно-яркой расцветкой и налепленными стразами, а аккуратные овальные пластины, нежно-розовые. Очень женственные.
Впрочем, снегурка и сама вся женственная. Невысокая, но округлая везде, где нужно.
Еще в первый день заметил, пока на руках держал и к себе прижимал. А уж за то время, что мы провели вместе в ее спальне, убедился в этом многократно.
Ладненькая, как куколка. И будто под меня сделанная.
И ведь даже не пробовал её еще, а уже отчетливо понимаю, что вместе нам будет ох. енно. До звезд.
Будет. Без вариантов.
Вот дам малеха ей оклематься и прийти в себя и начну завоевывать. Быстро — медленно, не суть.
Она будет моей.
Потому что уже моя.
С первого взгляда, как наши глаза встретились на ночной дороге посреди леса. Вот так вот.
Она. Моя.
Я. Ее. Себе. Присвоил.
В единоличное пользование.
И хрен кому отдам.
— Что это? — интересуется Эля, заглядывая в чашку и принюхиваясь. — Горячий шоколад?
— Верно. Самое то, чтобы согреться. А ты замерзла, — не спрашиваю. Констатирую. Для меня все ее эмоции как на ладони. Лицо такое живое, что всё, что думает, видно невооруженным глазом. — Пей, Эля. Он не горячий. Я остудил.
— Спасибо, — улыбается, стреляя ореховым взглядом из-под черных ресниц, доверчиво пригубляет. Делает за первым глотком второй, смакует, катая на языке, потом третий. — М-м-ммм, как вкусно.
Урчит, а у меня вдоль хребтины мурашки табуном несутся и резко вниз ухают. Жар прокатывается по телу и устремляется к тому органу, который временно находится на сухом пайке.
Да, дружок, терпи.
Сглатываю голодную слюну, жадно наблюдая, как розовый юркий язычок на секунду выныривает из манящей глубины пухлого рта и облизывает верхнюю губу.
Мля… порно на пустом месте.
А меня втыкает.
Охренеть. А ведь за все тридцать семь лет еще никогда не сносило крышу от любви. Я испытывал симпатию, увлекался. Порой накрывало жаждой присвоения и обладания. Но каждый раз я четко контролировал себя, свои потребности и потребности партнёрши.
Никто и ничто не отвлекало всерьез от главной цели — бизнеса.
Нет, про любовь я периодически думал. Особенно в те моменты, когда в очередной раз слышал пресловутые три слова. Ну, или четыре, если к ним прибавлялось моё имя.
«Я люблю тебя, Альберт».
Почти каждая любовница их произносила.
Кто-то из девочек признавался, желая по полной отработать гонорар и набрать очков для новой встречи, кто-то лелеял мечты заполучить меня в мужья, а попутно и мой безразмерный кошелек на все свои «хочу». Были и те, кто честно верил в то, что говорил.
И все они искренне надеялись, что услышат ответную откровенность.
А я искренне недоумевал, с какого фига голый секс и похоть они одевают в красивые одежки? Делать признания я не собирался. Ни себе, ни кому-либо еще.
Да и зачем, если каждый раз все определялось деньгами? И изначально оговаривалось?
А теперь каждый день как по минному полю. Потому что я, черт возьми, готов к признаниям, но снегурка явно нет.
Боится еще маленькая. Слава богу, не меня. Прошлое, ссука, ее держит. Вот и ходит моя девочка по дому, оглядывается.
И ведь несколько раз повторял, что чужих нет. Не может она иначе. Ну, ничего, сегодня опездолы получат своё. А время залечит ее раны. Я тоже постараюсь.
— Как тебе ёлка, Эль, годится? — интересуюсь, замечая, что снегурка опустошила чашку и теперь просто вертит ее в руках.
