Измена. Финальный аккорд - Мари Соль
На коврике возле двери стоит чей-то пакет. Сперва вижу его. Затем обувь. И по ней узнаю Марка Тисмана.
Меня как молнией пригвождает к полу. Ведь в коридоре коляска! А в комнате детские вещи, игрушки. Мама там вяжет пинетки. О, боже ты мой!
Сую руку в карман безразмерной пижамы. Авось, не заметит, что под ней проступает живот?
— Уля, — произносит он моё имя с какой-то вопросительной интонацией.
— Марк! — восклицаю, — А… Что-то случилось?
— Нет… Ээ, — тянет он время, — Точнее, да! Кое-что.
Я веду плечами. Прислушиваюсь, не метнётся ли мама сюда и решит пригласить его в гости. Но у неё сейчас руки в фарше котлетном, и это мне на руку.
— Прости, пригласить не могу. У нас папа болеет. Простыл! — да простит меня папа.
Марк с волнением хмурится:
— О, это плохо! А ты? Ты себя… бережёшь?
— Ну, — пожимаю плечами, — Как видишь.
Он обводит глазами меня сверху донизу. И, мне кажется? Или он взглядом «застрял» на моём животе?
— Тогда можно тебя… на полслова? — кивает себе за плечо, предлагая мне выйти к нему на площадку.
— Сейчас, подожди! Я куртку накину, — прикрыв дверь и дрожа, я хватаю пальто. Чем больше одежды на мне, тем меньше риск, что заметит.
Выхожу, закрыв двери. Чуть не споткнувшись об оставленный им на пороге пакет. Он подарочный. Что там? Очередная безделица? С целью унять своё чувство вины?
— Это мне? — уточняю зачем-то. Конечно! Кому же ещё?
Только Марк отвечает загадочно:
— Ну, не совсем.
В пакете коробка. Не слишком большая, но всё-таки. Достав её, вижу… Оленя?
— Это жираф, — уточняет Тисман, — Он интерактивный. Движется, хвостиком машет, ещё умеет говорить. Я пока не включал…
— Марк, кому это? — перебиваю его.
Он замолкает и смотрит пронзительно:
— Нашему ребёнку.
Я задыхаюсь. Возвращаю коробку обратно в пакет и сую ему:
— Ты… Ты издеваешься?
Может быть, он с ума сошёл? И решил подшутить надо мной таким образом.
Сглотнув, он мотает головой. Сегодня без шляпы. И чёлка спадает на лоб. Отрастил, растрепался. А, может быть, имидж сменил?
Только мне всё равно:
— Забери это, пожалуйста, и уходи! — говорю ему.
Марк шумно дышит:
— Ульян, а как долго ты планировала это скрывать от меня? Неужели, ты думала, я не узнаю?
Я пячусь от него, прижимаюсь к дверям своей квартиры. И сейчас даже они меня не спасут! Он ворвётся туда, он увидит всё разом. И коляску, и детские вещи…
Запахиваю пальто на себе. Как будто он станет меня раздевать, желая убедиться в своей правоте.
— О чём ты? — шепчу я.
Он смотрит всё также пронзительно. Прямо в глаза. И роняет:
— Не ври мне, Ульян.
Вдруг меня берёт злость. Он пришёл в мой дом! Я его не звала. А теперь он меня обвиняет во лжи, что-то требует…
— Знаешь что, — набираюсь я сил, — Я тебе ничего не должна. Это было моим решением, и только моим. Ты не имеешь никакого отношения к этому, понял?
— Имею, — стоит на своём.
Он значительно выше меня, особенно сейчас, когда я в домашних тапках. И как будто раздался в плечах. Или мне кажется? Просто его сейчас на этой площадке, так много. Что некуда спрятаться! Скрыться. Сбежать…
— И что же ты ждёшь от меня? — выпрямляюсь, уже не таясь. И, вздёрнув кверху подбородок, делаю шаг к нему навстречу.
Марк сглатывает, я слышу и вижу, как он не решается высказать вслух. Но всё равно произносит:
— Я буду участвовать в жизни ребёнка.
Этот уверенный тон вызывает усмешку:
— Не будешь!
— Ульяна, я…
— Марк! — осаждаю его, — Я рожаю его для себя! Вот и всё. Это мой, и только мой собственный выбор.
— Ты хочешь сказать, у ребёнка не будет отца? — он до сих пор держит руки в карманах. Интересно, сжимает ли их в кулаки?
— Почему же? — с язвительной миной, цежу, — Ты настолько во мне не уверен? А я вот уверена, что встречу достойного и честного мужчину. И он полюбит меня и моего малыша.
— Такого же честного, как твой бывший муж? — усмехается Тисман.
Мне становится гадко. И хочется с силой толкнуть его в грудь:
— Ты хочешь сказать, что я неразборчива в связях? О, да! Я неразборчива! Я доверилась одному человеку, пришла к нему домой, имела неосторожность глотнуть спиртного. А он только этого и ждал! И…
Осекаюсь, подумав, что соседям вовсе не обязательно знать обо всём.
— Знаешь, что Марк? Я надеялась, что ты отстал от меня, наконец.
— Отстал? — уточняет он, хмуря брови.
— Остыл, отстал, отлепился, — пожимаю плечами, — Все эти твои подарки, цветы, предложения встретиться. Всё это меня напрягало! И я отчаянно верила в то, что к моменту, когда ты узнаешь, я буду тебе безразлична. Так же, как ты мне сейчас!
Я вижу, что последняя фраза причиняет ему боль. Но мне удивительным образом хочется сделать больнее. Как будто, сказав ему это, сумею отвадить его навсегда.
— И если ты думаешь, что наличие ребёнка изменит что-либо, то ты глубоко заблуждаешься, Марк.
Он, наконец, вынимает ладони и трёт свой высокий, усеянный хмурыми складками, лоб:
— Я хочу помогать, я имею на это права.
— Ах, ты права предъявить заявился? — дышу глубоко, только пульс продолжает стучать, как взбешённый.
— Не предъявить, а напомнить. Я отец, Уль! Ты не можешь лишить меня этого.
Пожалуй, он прав! Для предъявителя прав он звучит слишком жалко, просительно. И я ощущаю себя «на коне».
— Моему ребёнку не нужен такой отец, — выделяю я слово «такой», — Будь уверен, я найду ему лучше.
— Ты жестока, Ульян! Ты опять говоришь от лица малыша. Пусть он выберет сам, когда вырастет, нужен ему такой отец, или нет. А уж я постараюсь его убедить, — губы Марка дрожат, он на взводе.
Кажется, не будь я беременна, он бы точно ударил меня. Ну, что ж! Воспользуемся своим положением. И «добьём» эту цель.
— Убедить? Ты серьёзно? — усмехаюсь в ответ и пускаю «контрольный», — Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя! Мне не составит труда доказать, что случилось. Ведь ты дорожишь репутацией, Марк?
На лице у него ничего не меняется. Губы сомкнуты в линию. Только глаза продолжают смотреть на меня так, что больно. Уже не ему! Больно мне…
— Хорошо, — говорит он.
Пожимаю плечами:
— Что именно?
— Я понял тебя, Ульяна, — хриплым голосом отвечает он.
Снова суёт руки в карманы. И уже собирается
