Развод. Исцеление - Ева Шах
— Юль, не надо.
Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.
— Юлиана.
Я молчала.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты беременна?
Воздух исчез.
Оксана сказала быстро:
— Нет.
Но мы обе опоздали.
Потому что я уже не успела спрятать глаза.
Он понял.
Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала — чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.
— Срок? — коротко спросил он.
Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.
— Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?
— Срок, Юлиана.
— Не твоё дело.
Он подошёл вплотную.
— Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.
Я резко отступила.
— «Если»?
— Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? — Его голос стал тише, опаснее. — Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?
Я даже не сразу поняла смысл сказанного.
Потом поняла.
И ударила его.
Ладонью. Со всего размаха.
Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.
Оксана ахнула.
Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.
— Повтори, — сказала я тихо. — Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.
— Я задал логичный вопрос, — процедил он.
— Нет, ты попытался спасти свою грязь, измазав ею меня.
— Юлиана…
— Замолчи.
Я сама не узнавала свой голос. В нём не осталось слёз. Совсем. Только лезвие.
— Это твой ребёнок, Георгий. К несчастью, твой. И это худшее, что ты сделал со мной после всего остального.
У него дёрнулся кадык.
— Я не отказываюсь.
— Как великодушно.
— Я просто хочу понимать…
— А я всё уже поняла, — отрезала я. — Ты любишь другую женщину. Она носит твоего ребёнка. Ты собирался уйти. И сейчас, в ту же минуту, когда узнаёшь о моём ребёнке, ты первым делом подозреваешь меня в измене. Всё. Мне больше ничего не надо о тебе знать.
Оксана подошла ко мне ближе. Я чувствовала её руку у себя на спине, тёплую, живую. И только благодаря ей стояла.
Георгий отступил на шаг. На лице снова появилось то самое выражение холодного контроля, которым он обычно прикрывал панику.
— Хорошо, — сказал он. — Раз так, будем говорить по-взрослому. Эмоции в сторону. Ситуация сложная. Но решаемая.
Я смотрела на него в упор.
— Ты сейчас правда думаешь, что я сяду и начну с тобой что-то решать?
— Да. Потому что у нас дети.
— У тебя дети. Во множественном числе. Очень удобно получилось.
Он сжал зубы.
— Я не собираюсь жить на две семьи.
— Какая честность. Аплодировать?
— Я предлагаю цивилизованный вариант.
— Какой?
Он выдохнул.
— Развод. Без скандала. Без суда. Я оставляю вам эту квартиру, ежемесячное содержание, оплачиваю всё, что нужно Дмитрию…
— Хватит! — крикнула я.
Он осёкся.
Я чувствовала, как меня трясёт.
— Не смей называть моего ребёнка этим именем.
В его глазах мелькнуло раздражение.
— Это просто имя.
— Нет. Это имя твоей новой мечты. Не смей тащить его сюда.
Оксана сжала мою руку.
— Юль…
Но меня уже несло.
— Ты всё заранее придумал, да? Ей — новая жизнь, тебе — новый сын, а мне — квартира, чтобы не визжала? Я должна сидеть здесь, беременная, с твоей подачкой, и ещё спасибо сказать, что ты не выставил меня на улицу?
— Я не говорил, что выставлю тебя.
— Но мог бы, да? Ты это сейчас тоже хотел, чтобы я оценила?
Он резко повысил голос:
— Хватит ломать комедию! Я пытаюсь решить всё нормально!
— Нормально? — выкрикнула я. — Нормально было не спать с другой, пока твоя жена спала рядом! Нормально было не делать детей на стороне! Нормально было не превращать меня в мусор ради новой любви!
Оксана шагнула между нами.
— Всё. Всё. Стоп.
Георгий провёл ладонью по волосам и, к моему ужасу, вдруг успокоился. Слишком резко. Слишком собрано. Как человек, который принял решение и теперь уже не собирался тратить чувства.
— Хорошо, — сказал он. — Раз ты не способна разговаривать сейчас, поговорим завтра. Я поеду в гостиницу.
Я смотрела на него, не веря.
— Ты так просто уйдёшь?
— А ты хочешь, чтобы я остался и слушал это дальше?
— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал то, что сделал со мной.
Он взял со стула ключи от машины.
— Поверь, я тоже не в восторге.
И вот тогда я поняла: он действительно не понимал. Не в смысле «не хотел». Не мог. Внутри него не было органа, который отвечал бы за глубину чужой боли. Он мог раздражаться, злиться, считать, регулировать, обеспечивать, выбирать, владеть. Но понять — нет.
— Уходи, — сказала я.
Он взял пальто.
— Завтра позвоню.
— Нет.
Он поднял глаза.
— Что — нет?
— Не звони. Не приходи. Не делай вид, что у нас есть «завтра поговорим». Всё уже сказано.
Он усмехнулся одними губами.
— Ты передумаешь.
Я подошла к двери ванной, распахнула её настежь, указывая в коридор.
— Уходи.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Наверное, всё ещё ждал, что я сорвусь в плач, в мольбу, в привычную женскую попытку спасти даже то, что давно сгнило. Но я стояла прямо. Слишком прямо для человека, у которого только что вынули сердце.
Он ушёл в прихожую. Мы слышали, как открывается шкаф, как шуршит ткань, как он достаёт дорожную сумку. Оксана хотела выйти за ним, но я поймала её за запястье и покачала головой.
— Не надо.
— Я ему сейчас такое скажу…
— Не надо. Пусть уходит целым. Мне всё равно.
Но мне не было всё равно. Мне было так больно, что от боли уже делалось тихо.
Через несколько минут он снова появился в коридоре с сумкой в руке. Остановился.
— Юлиана.
Я не ответила.
— Нам всё равно придётся решать вопросы с имуществом, документами, с Дмитрием…
Я подняла голову так резко, что он замолчал.
— Ещё раз назовёшь моего ребёнка этим именем — и я сделаю всё, чтобы ты никогда его не увидел.
Он побледнел.
— Не перегибай.
— А ты уже перегнул так, что назад не выпрямить.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом перевёл взгляд на мой живот. Впервые — осознанно. Не как на проблему. Как на факт.
И в его лице промелькнуло
