Жвачка 2 - Э. Мадес
Тупорылая блондинка даже меня с кривым хуком в челюсть переплевывает — на полном ходу влетает в Матвея, не думая о травмах.
Идиотка.
Помимо меня, это, кажется, всерьез беспокоит только Илью и медика, который, судя по всему, тоже осведомлен о возможных травмах.
Покривившись, Матвей стоически выдерживает увесистые поздравления своей девушки, жмет руку её отцу.
— Держи. — Илья сует мне пластиковый стакан с ненавистным пузырящимся напитком. — На безрыбье, как говорится…
Поморщившись, выпиваю содержимое залпом.
Вкуса не чувствую, будто обычная минералка, в которой растворили гранулированную лимонную кислоту.
Плыву глазами по раздевалке в поисках Миллера. Он стоит чуть в стороне, о чем-то переговариваясь с Пенилопой, поглядывая время от времени в мою сторону. Думаю, делать мне здесь больше нечего. Свой лимит на скандалы я истратила, если и ругаться с Шоном, то точно не сегодня.
— Ильюш, я, наверное, пойду. Спасибо большое за помощь, я была очень рада тебя видеть.
Щеку жжет. Поворачиваюсь по направлению к источнику и тут же врезаюсь в полыхающий ненавистью взгляд Ингрид.
— Ты присмотри за ним, пожалуйста, и, если он один соберется ехать, не пускай, езжай с ним, помоги. Он… он не такой, как вы с Лешей, не такой тусер…
— Может, сама? — подначивает с хитрой улыбкой.
Качаю головой.
И он перестает улыбаться, становясь серьезным.
— Хорошо, малая. Будет сделано.
— Береги себя.
Крепко обнимаю Барановича за шею и направляюсь к агрессивно пышащей молодой львице.
— Привет, Ингрид. — Улыбаюсь миленько, на рядом стоящего Матвея не смотрю. — Я хотела извиниться за всё, что наговорила тебе по телефону, и попрощаться.
— Уже уезжаешь? — еле сдерживает радость сучка. — Очень жаль.
Мы обе знаем — это ложь, но поддерживаем игру.
— Еще раз поздравляю тебя, Матвей. Эмми передам, что всё хорошо.
Разворачиваюсь, чтобы проскользнуть мимо медиков с мазями и магнитами, спешащих врачевать и латать после боя.
— Сначала её рука, — отрезает Матвей, дернувшись, как только замечает мою прижатую к груди ладонь.
Замявшиеся врачи оглядываются на меня. Матвей непреклонен, он отдал им приказ, не терпящий возражений.
— Что это? — тормозит парня с бутылкой в руках. — Давай сюда.
Прослеживаю путь кочующего из рук в руки виски. Всё происходит быстрее, чем главный врач успел открыть рот.
Миг — и горсть таблеток, запитая алкоголем, испарилась.
— Ты что творишь, Аристов?! — ругает врач не ведущего рассеченной бровью Матвея.
Ингрид продолжает недобро зыркать в мою сторону, демонстративно прилипая к боку Матвея. Слишком тесно. Слишком показательно, обозначая свои права на этого мужчину.
Я смотрю на них без привычной ревности. Без вспышек ярости. Просто фиксирую, как сторонний наблюдатель.
А потом мир перед глазами заполняется чернотой.
Мне правят лучезапястный сустав.
Крепко зажмурившись, кричу, пока не закладывает уши.
Вывих в двух местах.
Мой самый неудачный и самый правильный удар в жизни.
Чуть по чуть помутнение в глазах рассеивается, сменяясь разноцветным спектром.
На моей руке защелкивают специальный фиксатор. Долго разглядываю новое украшение, с которым мы будем неразлучны ближайшую неделю.
Йохан, так зовут главного врача, разрешил снять его на пару часов для похода в театр.
Выслушав рекомендации и пожелания скорейшего выздоровления, благодарю специалистов, едва не давясь, заметив за их спинами глухую стену из нависших теней.
Илья, Шон, Матвей перекрывают собой и без того скудное освещение.
Такое скопление тестостерона вытесняет кислород в помещении.
Странное, вывернутое наизнанку чувство.
Я снова в центре внимания, в тесном, пропахшем потом и спиртом флёре.
Закончив возню со мной, фокус снова смещается на Матвея.
— Ми, я отвезу тебя домой, детка. — Шон, на удивление, спокоен. Кажется, он не намерен устраивать разборки здесь, в больничном коридоре; выглядит лишь в меру взволнованным. — Я был не прав днём, сорвался и… ты простишь меня?
Я плохо помню даты православных праздников, но в одном уверена точно: Прощёное воскресенье давно прошло, и его запоздалое покаяние сейчас не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения.
— Всё хорошо, Шо, — отвечаю я, не глядя ему в глаза. — Но везти меня не нужно. Я смертельно устала, у меня ноет рука, а у тебя на вечер были свои грандиозные планы. Ты сам сказал, что мы увидимся завтра. Вот и забери меня из театра, мне нужно заехать туда после обеда.
Делаю паузу, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.
— Думаю, нам действительно есть о чем поговорить.
— Что ты имеешь в виду, Ми? — в его голосе паника, различимая только для моего уха. — У нас ведь всё хорошо?
Это звучит одновременно как утверждение и как отчаянная мольба.
— Всё сложно и непонятно, Шо. Нам нужно многое обсудить. Надеюсь, мы всё утрясем, — отвечаю обтекаемо, просто чтобы закончить этот разговор.
Целую жениха, стараясь не запачкать его идеально белую рубашку бурыми пятнами на моих руках.
У самого выхода последний раз оборачиваюсь: на веселящихся, на Илью, толкающего тост, Нельсонов и стоящего ко мне вполоборота Шона.
Мельком замечаю заходящую на новый вираж Ингрид. Она снова виснет на Матвее, обвивая руками, трется о его щетину. Может, и правда влюбилась, но неужели она не чувствует, что душит его?
Сколько ни пытаюсь, не могу припомнить, чтобы вела себя так же показушно и неуместно.
В таком состоянии он был для меня хрупким. Я боялась его касаться. Любила словами поддержки и теплом. Хотела как можно скорее увезти и пожалеть.
Видно, в том моя ошибка была.
Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, но в этом коротком замыкании — вся наша история.
Матвей медленно снимает её руки со своей шеи. Спокойно. Почти бережно.
Что-то коротко бросает стремительно бледнеющей девушке и начинает подниматься.
Качаю головой, пресекая этот порыв предупредительным взглядом.
Хватит.
Найдя в себе остатки сил, наконец покидаю стены арены.
35
— 432 Парк-авеню, — сообщаю домашний адрес, не глядя на водителя.
Всё, что мне нужно прямо сейчас, — домой. Туда, где за идеальными квадратами окон застыл ночной город, где всё кажется упорядоченным и безопасным, а в самой розовой комнате на свете спит моя маленькая девочка.
— Извини, малышка… — выдыхаю, глядя сквозь стекло, за которым полыхает зарница.
У меня не получилось выполнить твою просьбу, но рядом с твоим папой достаточно тех, кто «на ранки подует».
Вздрагиваю от грохота. Еще час назад на небе не было ни облачка, а теперь громыхает так, как если бы небо треснуло пополам и оттуда нескончаемым потоком хлынул ливень. Но странное дело: за окном почти смерч, а у меня внутри — абсолютный штиль. Ни тяжести, ни мук совести. Прошлое наконец-то стало просто историей.
— Я
