Границы (без)опасности - Рейн Уайт
Пусть сознание его полностью капитулировало, вывешивая белый флаг и прося не беспокоить, какая-то крошечная частичка все же наблюдала за происходящим. И ей чертовски нравился процесс. «Значит, ты успокаиваешь девушек таким образом? – взволнованно шептала эта частичка почему-то голосом сестры, которая, видимо, отвечала у Стаса за совесть. – Серьезно? То есть самому тебе не в кайф?»
В кайф? Стасу казалось, пойми он ответ на этот вопрос, и все разрушится. Пока что он знал лишь, что наслаждается процессом. Не «в кайф» – боже, что за странный выбор слов у его подсознания? – но близко.
Ему просто нравилось. По крайней мере, замечать реакцию, видеть, что его – ЕГО – прикосновения могут сносить голову настолько, что любые тревоги разлетаются на куски. Это льстило. Это заставляло задуматься: «Какие, к черту, принципы? Давай, у тебя в заднем кармане есть все нужное…»
Когда к первой смелой руке добавилась вторая, Регина выгнулась, подставляясь под такую простую ласку, закрыла глаза трепещущими веками и прикусила губу. Продолжать поцелуй она уже не могла или, возможно, не хотела. Но и Стас не стремился вновь поймать ее губы, он спустился к шее, прикусил открытое плечо, поцеловал ключицы. Руки нашли край майки и потянули наверх, лишая кожу защиты из слоя ткани.
Или, возможно, преграды. Потому что, стоило майке подняться над грудью, а Стасу – накрыть напряженный сосок губами, Регина схватилась за его плечи и рвано выдохнула, словно уже готова была испытать оргазм. Примерно как сам Вероцкий. Он был возбужден почти до боли! После того как получил от девушки пару поцелуев и пощупал грудь?
Стасу честно хотелось посмеяться над собой и мысленно пожурить: «Стареешь, мужик». Вот только к старости себя так не ведут, а когда голова отключается – запросто. Думаешь, в итоге… немного не тем.
Но Вероцкому все равно казалось, что мозг не окончательно покинул его бренную голову. Он испытывал какое-то особое мазохистское удовольствие, ощущая боль собственного предельного возбуждения и гребаную молнию на джинсах, которая внезапно оказалась чертовски неудобной, и не предпринимал попыток от этого избавиться. Он целовал, ласкал и гладил раскинувшееся под ним тело, изучал грудь, живот, гладил бедра, которые совсем не скрывали короткие шорты, срывал стоны с губ. Каждый такой стон отдавался дрожью по его телу, но в то же время каждая попытка Регины обнять в ответ, обхватить его ногами и заставить окончательно слететь с катушек упорно подавлялась.
Спать он с ней не собирается.
Или собирается?
Потому что, когда Регина стянула с него майку, Стас позволил. Не смог отказать себе в удовольствии ощутить кожу на коже, прижать к своей груди изящное тело. Хоть на секунду. Казалось, его накроет разрядка уже только из-за этого.
Но разрядки не было, лишь очередная волна возбуждения, когда мягкая грудь прижалась к его коже, когда горошины сосков удалось ощутить не руками, а телом. Извращенный, почти никем не замечаемый способ получить удовольствие.
Он следил за каждой эмоцией на ее лице: за шепчущим его имя ртом – да, эта девчонка шептала его имя, кто вообще так упорно болтает во время секса или вот такого подобия на него? – за затуманенными глазами, в которых читалось желание; за тем, как она прикусывала краешек губы, чтобы не стонать, как вздыхала с наслаждением. Вот оно, одно из проявлений безграничной власти, пусть даже всего над одним человеком. И было приятно осознавать, что эта власть в его руках, а не в ее.
Хотя…
Это ведь Регина упорно намекала ему весь день, что планирует такое вот продолжение в кровати. Девушка знала, что хочет. Стас не знал ничего – его мысли рядом с ней уже давно превратились в желе. Не сегодня и даже не вчера, а почти неделю назад. Да что там – с самого первого дня!
Регина изгибалась под ним, прижималась всем телом, пыталась расстегнуть джинсы. Во время очередной попытки Вероцкий просто подхватил ее ладони, разводя по сторонам, и впился поцелуем в нежную шею.
– Боже… я не верю, – прошептала Регина, выгибаясь и ловя его губы для очередного долгого поцелуя. А потом еще тише, еще соблазнительней и гортанней: – Возьми. Меня.
Презерватив лежал в заднем кармане. Стас усмехнулся, чуть отстраняясь и с наслаждением замечая взволнованный, полный ожидания взгляд, а потом провел ладонью по бедру Регины, замер у самого пояса домашних шортиков и поддел пальцами резинку. С пижамой было покончено, девочка-катастрофа сама готова была сорвать с себя чертовы шорты! А вот белье Стас трогать не стал. Просто слегка сдвинул влажную от возбуждения ткань в сторону, лаская девушку пальцами.
Только пальцы, легкими движениями поглаживающие ее, проникающие дальше, но не глубоко, а скорее дразня и все равно срывая с губ вздохи; только губы, целующие грудь, живот, бедренные косточки; и вторая ладонь, изучающая тело. А вместе с этим собственное возбуждение, которое эти стоны, это тело под ним, готовое на все ради наслаждения, только распаляли. И когда Регина охнула, дрожа от накрывшего ее оргазма, казалось, стоит Стасу лишь прижать к себе эту трепещущую фигурку, вжаться пахом в ее бедра, просто так, не раздеваясь, и волна наслаждения затопит и его.
А может, и правда стоит воспользоваться так выгодно купленной утром «защитой». Ну, поддастся Вероцкий своей слабости, что будет? Он ведь и так привязался, и так волнуется, заботится, боится… пожинает худшие последствия. Секс не выведет их на новый уровень.
«Господи, дай мне знак», – мысленно усмехнулся Стас, уже собираясь выудить из кармана квадратик презерватива и продолжить начатое.
Но знак не заставил себя ждать. Веник редко опаздывал. Гонец от Светланы Борисовны прибыл как раз в тот момент, когда от поцелуя у Вероцкого в легких закончился весь воздух. И возвестил о своем приезде пиликаньем домофона.
Что ж, значит, пора включать мозг и браться за работу.
– За уликами приехали, – шепнул Стас, поднимаясь. – Скоро узнаем, был ли яд, и если да, то какой.
Впрочем, судя по хмурому выражению лица Регины, ей уже было плевать на любой яд. А вот «знак» в виде Вениамина готова была прибить – и от этого хотелось улыбаться.
А еще хотелось хотя бы одеться. Чертово возбуждение Веник всяко заметит своим зорким взглядом, но все же…
– 56—
Мне. Было. Страшно.
Святые шестеренки! Так страшно мне не было даже на экзамене по философии,
