Подарок для Медведевых - Ая Кучер
Я сжимаю телефон. Пальцы зудят. Хочется позвонить. Написать. Что-то. Хочется знать. Услышать. Проверить, что они живы. Что голос один, второй, третий — ответят. Нахамят. Успокоят. Пошлют. Неважно. Главное — услышать.
Но… Я не могу.
А если они прячутся? А если звонок — это сигнал? И их вычислят потому, что я не смогла потерпеть. А если…
Нет. Я не могу быть тем, кто их подставит.
Я помню слова деда. Ждать и верить.
Я могу, да. Точно могу.
— Они живы, — шепчу сама себе. — Это было нужно. Это часть плана. Машину угробили специально. Чтобы отвлечь. Чтобы сбить след. Чтобы все поверили. Просто... Так надо.
Я повторяю это снова и снова. Как молитву. Как мантру.
Виски ноют. Губы в кровь искусаны. Я почти на грани, когда раздаётся грохот за окном.
Колёса скрипят по снегу, машина подъезжает вплотную к дому. Я подскакиваю так резко, что едва не падаю с дивана.
Телефон летит на подушку. Я бегу к двери. Почти не касаюсь пола.
— Тормози! — жёстко останавливает дед. — Это не они. Это продукты от фермеров. Я заказывал.
— Но… — я захлёбываюсь. — Но звук… Такая же машина…
— Не та, девка, — бурчит дед, чуть мягче. — Ещё не время.
Не время. А когда? Когда будет? Я отступаю. Ноги ватные. Воздуха не хватает. Я снова падаю на диван. Меня трясёт.
Телевизор всё ещё работает. Фоном. Диктор сменился. Новый голос. Женщина. Говорит холодно, будто о погоде.
— По уточнённым данным, после ликвидации пожара спасатели извлекли из автомобиля три тела. Сильное обугливание. Предположительно, все мужчины.
Мир дёргается.
Голова кружится. В висках шум, звон. Я хватаюсь за край дивана, но он ускользает. Мир плывёт.
— Идентификация займёт время. Личности не установлены, но, предположительно, подозреваемые мертвы.
Я не слышу остальное. В глазах темнеет.
— Да что ж ты слабенькая такая? — ворчит дед, приводя меня в чувство.
В нос врывается острый запах нашатыря, заставляя рецепторы вспыхнуть, а меня — поморщиться.
Я вяло моргаю, отворачиваясь. Но едкий запах следует за мной. Будто в мозг вонзается, заставляя прийти в себя.
Я резко сажусь, упираясь ладонями в диван. Кручу головой, а после запрокидываю её, пытаясь глотнуть чистого воздуха.
Дед Макарий сжаливается надо мной, убирая химическое оружие подальше. Я кривлюсь, потирая нос.
— Всё? Очухалась? — строгим взглядом окидывает. — Ты чего мне тут падаешь?
— Простите, — сиплю, садясь удобнее.
— Ишь ты. У меня с ней сердце станет, а она — простите. Или ты мож того… С пузом уже?
— Что?
До меня не сразу доходит предположение деда. А когда расшифровка заканчивается, я аж подскакиваю.
Я начинаю неистово мотать головой, перепуганно смотря на мужчину. Нет, это вообще исключено!
Мы всегда пользовались презервативам. Изредка, конечно, был прерванный акт… Но никаких детей!
Не то, чтобы я была против… Но всё и так слишком быстро происходит. Мы съехались внезапно, сразу. И быт наладился в одночасье, словно мы несколько лет притирались друг к другу.
Но сразу переход на настолько серьёзные отношения… Нет, это слишком рано. Да и месячные у меня скоро. Мужчинам ещё предстоит пережить моё обидчивое и насупленное состояние.
Пережить…
Боль пронзает первой, после — следуют воспоминания. Я забываю как дышать, выискивая среди диванных подушек свой телефон.
— Забрал я его, — бурчит дед Макарий. — Нечего всякую глупость читать. Приляг иди и жди.
— Чего ждать? — сглатываю. — Вы что-то знаете? Они вам звонили? По новостям сказали, что там…
— Эти стервятники телевизионные, что угодно скажут. Выгодно будет — расскажут, что в багажнике труп единорога был. Что интригует, то и ляпнули. А ты уши развесила, слушаешь.
— Но… А если… Вдруг…
— Ты мне это брось. Начала тут их раньше времени хоронить. Так не делается, Дарина. Твоя задача — ждать и верить. А когда мужика ждут, он из того света себе путь прогрызёт и вернётся. А у тебя целая орда, которую ты сама и выбрала. Так что надеяться надо сильно.
Я киваю на автомате, обхватывая себя за плечи. Я очень надеюсь! Я готова кому угодно сейчас молиться, лишь бы всё закончилось хорошо.
Дедушка Мороз, верни мне мой подарок! Я хочу троих горцев себе обратно!
Но я не представляю, как можно надеяться, когда сказали другое. Когда их машина…
Я зажмуриваюсь, запрещая себе об этом думать. Нет-нет. Пока не сказали точно, я не буду в это верить.
— Рано им ещё помирать, — хмыкает дед. — У меня первого туда дорога зарезервирована. А эти обормоты вернутся, ничего с ними не случится.
Дед кривится, отводит взгляд. Охает, поднимаясь, отходит к окну. Я вижу, как он сам напряжён, сгорблен.
Он отворачивается, но я вижу мелькнувшую в глазах панику и грусть. Дед Макарий сам переживает, держится из последних сил.
Я должна верить не только ради моих мужчин, но и ради него. Чтобы успокоить и поддержать.
Дед волнуется не меньше моего, он ведь Медведевых вырастил. И конечно беспокоится.
— Вы правы, — с трудом выдавливаю улыбку. — Конечно, ничего им не будет. Журналисты просто всё перепутали.
— Вот-вот! Журналюги треклятые.
Дед кряхтит, наматывая круги. У меня кое-как получается взять себя в руки. И хотя в груди кипит кислота, я приколачиваю к подрагивающим губам улыбку.
Завариваю чай, отвлекая деда. Дёргаюсь от любого завывания ветра, сердце тормозит каждый раз, когда где-то падает с веток снег.
Ощущение, что пространство сжалось, сдавило меня. Всё вокруг застыло в болезненном ожидании.
И с каждым «тик-так» старинных часов — дыра в груди становится только больше. Я кутаюсь в плед, ощущая, как глыба внутри разрастается.
Отвлекаю деда Макария разговорами, расспрашиваю больше о его молодости. На каком-то автопилоте поддерживаю разговор.
Но всё моё внимание приклеено к окну. К сгущающимся сумеркам, надвигающейся темноте. Начинается снегопад.
В такую погоду опасно по
