Роден - Дэвид Вейс
Он промолчал, и она почувствовала безысходную тоску. Боль сжала ей горло. Он поглаживал фигуру Евы в «Руке бога», для которой она была моделью, и Камилла с горечью подумала: «Никогда я не владела его помыслами так, как вот эта, да и любая из его статуй». Огюст продолжал медленными, нежными движениями гладить незаконченную мраморную скульптуру. «Чувственное желание владело им, всепоглощающая страсть, — промелькнуло у нее в мозгу, — и я всегда уступала этой страсти». А теперь, видя, как он гладит обнаженную «Еву», она испытывала странное чувство унижения. «Никогда он не проявлял ко мне подобной нежности, такой искренней преданности, — твердила она себе, — а разве я не заслужила? Я наказана за то, что любила его больше, чем он меня».
Он сказал:
— Ты должна подождать. Я что-нибудь придумаю.
— Не могу. Так дальше нельзя, Огюст. Или ты женишься на мне, или… — Все расплылось у нее перед глазами. Она не могла сдержать слезы. «Я не существую для него больше, — думала она, — ничто не существует для него, кроме работы».
— Ты знаешь, что я люблю тебя. Никого в жизни так не любил.
— Но я тебе не жена.
— Не говори так.
«Даже сейчас, — с болью подумала Камилла, — он не слушает меня по-настоящему». Отчаяние захлестнуло ее. Она повернулась к двери.
— Я ухожу.
Он не мог умолять ее, но загородил путь.
— Дай мне пройти.
Она надеялась, что он не пустит, но он отошел, медленно, неохотно.
Боль и тоска охватили ее — неужели вот так все и кончится? Но ее терпение иссякло. Она заставила себя распахнуть входную дверь и сказала:
— Я пришлю за вещами. Завтра.
Он не пошел за ней.
Его лицо показалось ей белее смерти.
Он готов был разрыдаться; страх и уныние сломили его, он чувствовал свое бессилие. Но иначе не мог. Не мог давать обещания, которых не в силах был выполнить. Он с трудом выговорил:
— Ты пожалеешь, Камилла.
— А ты?
Он не ответил; вид у него был печальный, голова поникла.
В эту минуту она вдруг вспомнила, что ему уже почти шестьдесят, хотя он выглядел очень крепким, — все тот же могучий утес. Она воскликнула:
— Ты как Людовик XIV, хочешь все по-своему. Чтобы Роза ждала в Медоне, а я в Париже, и порой мне кажется, что ты предпочитаешь Розу.
— У нее была трудная жизнь.
— А у меня нет? — Камилла сама удивилась ярости, обуявшей ее. — Значит, ты не женишься на мне? Никогда? И никогда не собирался жениться?
Он беспомощно развел руками.
Камилла повернулась и стремглав выбежала из мастерской.
Огюст стоял потрясенный. Он было моляще протянул к ней руки, но она уже исчезла за дверью. Его била яростная дрожь, кружилась голова, но он словно прирос к месту. Он не побежит за ней. Ни за что. Она сделала глупость. Он молил бога, чтобы она вернулась.
Назавтра привратник пришел за вещами, но Огюст не остановил его, не спросил, где она, — гордость не позволила. С беспощадной ясностью он подвел итог всему. Он никогда не обещал жениться на ней — не обманывал ее. Она сама обманывала себя — брак с ним был бы величайшей глупостью. Она хотела соперничать с его работой, а это преступление, предательство.
И все же в ближайшие дни, заслышав на улице шаги, он каждый раз поспешно подходил к двери, надеясь, что это Камилла, вспоминал, какая она красивая, какая желанная. Но это была не Камилла, и он с отчаянием думал: за что мне такое несчастье? Разве я плохо к ней относился? Но уступить не мог, не мог поддаться слабости.
Он прождал неделю, она не вернулась, и он запер мастерскую.
VI
Приехав в Медон, Огюст застал Розу в саду. Она сразу поняла, что он вернулся навсегда, хотя прошло уже три месяца с тех пор, как они виделись. Огюст сгорбился, сильно постарел.
— Ну, как наш сад? — спросил он.
— Приносит плоды. Земля здесь хорошая, плодородная, деревенская земля. — Роза взяла его бессильно опущенную руку; рука была холодна как лед. Догадка мелькнула в ее глазах.
— Она ушла, — сказала Роза.
Он помедлил, затем промолвил:
— Теперь моя мастерская будет здесь. Главная мастерская.
Роза хотела сказать что-то еще, но, поняв его состояние, промолчала. Огюст повернул к дому, и она пошла следом. Ей казалось, он рад, что она рядом.
— Я проголодался. Что у тебя есть? — вдруг спросил он.
— Рыба, вареное мясо, капуста. Твое любимое.
В эту минуту он чувствовал, что Камилла — ускользающая мечта, от которой остались только боль разлуки и тоска.
— Вот это мне в тебе и нравится, Роза, — сказал он почти резко. — Блюда, возможно, и не изысканные, но что еще надо рабочему человеку? А ты, дорогая, очень хорошо умеешь готовить. Бедная моя Роза!
Она убежала, чтобы не выдать слез. А он пробормотал:
— Люблю послушных женщин, это качество ничем не заменишь.
Осталась только работа. Он еще многого может достичь. Но грусть не проходила. «Доведется ли еще пережить такой душевный взлет», — думал он. Чтобы отогнать мучительные мысли о Камилле, он поспешил к «Бальзаку». Одинокий, возвышался он посреди сада. Как правильно он сделал, что отсек ему руки. В этом по крайней мере он не допустил ошибки.
Солнечные лучи освещали голову «Бальзака». Создаст ли он что-либо равное? Неужели с ее уходом для него все кончилось?
Вернулась Роза и позвала к столу.
— Насмотришься еще. Куда он денется, — сказала она.
— Это-то и грустно.
— Но когда-нибудь он еще переберется в Париж[120].
— Откуда ты знаешь? — Он не любил пустых разговоров, и что она в этом смыслит?
— Я помню время, когда никто не давал и двух су за твои произведения. Сколько Каррьер собрал денег на эту скульптуру?
Он почувствовал нежность. Роза не будет вмешиваться в его работу. Любовь и работа — разные вещи. Он обнял ее и сказал:
— Дорогая, ты веришь в меня, даже когда не можешь понять.
— Я знаю только одно: ты вернулся домой, — сказала Роза, улыбаясь впервые за много месяцев.
Он не ответил и молча повел ее в дом.
Часть шестая
«Мыслитель»
Глава 42
I
Огюст был взволнован, услышав, что Париж собирается отпраздновать наступление двадцатого столетия открытием грандиозной выставки — Всемирной выставки 1900 года. Ему сказали, что выставка привлечет в Париж весь цивилизованный мир. Он решил бросить противникам вызов, выставив для всеобщего обозрения лучшие свои произведения. Такая смелость удивила его самого. Но организаторы выставки
