Человек государев 8 - Александр Горбов
Я незаметно осмотрел лавку через «регента» и не увидел ни следа нефритовых эманаций. Принцесса мой вывод косвенно подтверждала — безмятежно лежала на пороге.
«Чисто, — согласился и Захребетник. — Идём дальше».
* * *
При посещении Исмаила-ходжи, торговца камнями, вышел конфуз. Он, в отличие от Садык-бая, оказался человеком прогрессивным. Позволил Принцессе войти в лавку и лечь возле низкого стола, где разложил перед нами товар: бирюзу, лазурит, сердолики. Рахимова Исмаил-ходжа помнил, отзывался о нём с уважением, а узнав о смерти, театрально всплакнул.
Осложнение появилось из-под прилавка — рыжее, наглое и хвостатое. Кот Исмаила-ходжи, обнаружив в своих владениях Принцессу, в первый момент остолбенел от такой наглости. А затем выгнулся дугой и зашипел так, что в масляной лампе качнулось пламя.
Принцесса подняла на него взгляд. Я давно заметил, что кошки у неё особого интереса не вызывают — такая мелочь была, видимо, ниже её достоинства. Исключением стали Зита и Гита — очень большие кошки. А в сторону рыжего кота Исмаила-ходжи Принцесса широко, со вкусом зевнула, продемонстрировав два ряда великолепных зубов, и отвернулась.
Такого оскорбления кот не вынес. Он взвыл дурным голосом, взметнулся из-под прилавка вверх, на стол, и смахнул хвостом поднос с камнями.
Камни градом застучали по полу, раскатываясь по всем углам.
— О, Аллах, за что ты послал мне этого сына шайтана? — взревел Исмаил-ходжа. — Чтоб твоя шерсть выпала клочьями, а нос всегда чуял только вонючую рыбу! Чтоб твоя мать до конца дней своих мяукала на минарете! Чтоб твои когти превратились в глину! Клянусь Аллахом — я сниму твою поганую шкуру и продам как коврик для молитвы!
Исмаил-ходжа сорвал с ноги войлочную туфлю с загнутым носом. Кот, очевидно, хорошо знал, что означает этот жест, так как в следующее мгновение исчез за открытым окном.
Исмаил-ходжа заломил руки. Юнус согнулся пополам от хохота, а Принцесса посмотрела на меня с сочувствием.
«И с этими безмозглыми существами тебе приходится работать?» — прочитал я в её глазах.
Следующие четверть часа мы всей компанией ползали по лавке, собирая раскатившиеся камни. Захребетник веселился так, что у меня звенело в голове. Но «регент» и здесь ничего не показал.
«Идём в караван-сарай, где останавливался Рахимов», — вздохнул я.
* * *
Караван-сарай оказался заведением солидным: чистый двор, крепкие ворота, у коновязи под навесом — сытые ишаки и лошади.
Хозяин Касым-бай, необъятный мужчина в цветастом шёлковом халате, услышав, что Рахимов погиб, прижал ладони к груди.
— Какой гость был! Вай, какой прекрасный гость! Тихий, спокойный. Чай пил, на счётах считал, бумажки писал, как стемнеет — спать ложился.
— А ещё что-нибудь вы можете о нём рассказать? — без особой надежды спросил я. — Быть может, приходил к нему кто-то? Или сам он куда-то наведывался?
Касым-бай задумался.
— Чтобы приходили к нему, такого не помню. А сам он перед тем, как в столицу ехать, вечера проводил в чайхане «Южная звезда» — что у Кривого арыка. Я даже обижался: у меня кушанья хуже, что ли? У меня и повар из самого Коканда! А он говорил: не сердись, мол, Касым, это моя традиция. Я в самый первый раз, перед тем как в Москву с товаром податься, в той чайхане сидел. И всё тогда распродал удачно, и покупателями обзавёлся, и заказов набрал. С тех пор завёл привычку — каждый раз перед отъездом туда ходить. Ремесло наше, сам знаешь, какое рискованное. Традиции нарушать негоже, а то удача отвернётся.
— Угу, — пробормотал я. — А далеко эта чайхана?
— Да в том и дело, что не близко! Через два квартала базар обойти, потом ещё вдоль арыка. И ведь ходил же, соблюдал традицию. И поди ж ты — всё одно помер!
Касым-бай печально покачал головой.
* * *
«Чуешь, Миша, чем пахнет?» — рассуждал Захребетник, пока мы обходили базар.
«Чую, что солнце скоро закатится, а информации у нас ноль, — проворчал я. — Рахимов запросто мог ходить в эту чайхану только для того, чтобы соблюсти „традицию“, которую сам себе придумал. Более суеверных людей, чем торговцы, — поискать».
«Э, нет! Пешком по жаре полгорода протопать — это тебе не счастливую монетку в карман положить. На сей раз мы на верном пути, вот увидишь».
Заведение оказалось из простых: помост над арыком, вытертые ковры, десяток стариков за неспешным чаем. Чайханщик, худой и забегавшийся, на Принцессу посмотрел с неодобрением, а на мои вопросы отвечал уклончиво.
Гостей у него много, всех не упомнишь. Его дело — кушанья подавать, а не людей разглядывать.
Зато Юнус, уяснив задачу и потолкавшись среди посетителей, вернулся с добычей.
— Вон, — шепнул он, указывая подбородком, — сидит дедушка Бабахан. Он здесь, говорят, с утра до ночи торчит, тридцать лет уже. Всё видит, всё помнит. За чашку чая расскажет, что было, а за деньги — ещё и то, чего не было.
Дедушка Бабахан оказался древним стариком в халате и чалме, латанных столько раз, что определить первоначальный цвет не взялся бы даже Цаплин в лаборатории. При виде монеты, которую я задумчиво перекатывал в пальцах, глаза старика вспыхнули.
Дальше начался торг, и управление перехватил Захребетник. Они с Бабаханом торговались так, словно речь шла как минимум о приданом ханской дочери.
Дед воздевал руки к небу и призывал в свидетели луну и звёзды, что такие воспоминания дёшево не отдаются, ибо память — единственное богатство бедного старика. Захребетник отвечал, что за такие деньги Бабахан должен вспомнить не только Рахимова, но и Тамерлана лично, и пересказать наизусть все его беседы с каждым из визирей.
Зрители за соседними дастарханами одобрительно цокали языками — им, должно быть, не часто доводилось наблюдать подобное представление.
Наконец сошлись. Монета исчезла в недрах халата, и дед, понизив голос, заговорил:
— Рахимов-бай — серьёзный человек, солидный. Сидел обычно вон там, на краю помоста. Пил чай и глядел на воду. А потом приходил другой человек, подсаживался к нему. Но тот сидел недолго, выпивал одну пиалу и уходил. А иной раз и одну-то не выпивал.
— Что за человек? — быстро спросил я. — Ты его знаешь?
Благодаря Захребетнику говорил я на понятном старику языке.
Дед пожевал губами.
— Не наш. Я здешних всех знаю. Халат на нём простой, борода обыкновенная, чалма всегда низко надвинута, так что лица не разглядеть. Но я, ака, на свете
