Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

он всё-таки.

— Самодовольный какой, — сказала Лена.

— Я хочу объективную оценку.

— Объективная оценка такая, — проговорила Наташка, не отрываясь от тарелки. — Если ты когда-нибудь уйдёшь из футбола, с голоду не пропадёшь.

— Это низкая планка, — заметил Дан.

— Хорошо. Тогда так: это преступно вкусно, и если бы мы были в древности, за такое тебя бы уже куда-нибудь выбрали.

— Вождём шампура, — подсказала Машка.

— Верховным жрецом углей, — добавила Несса.

— Я согласен, — сказал Дан.

— Кто бы сомневался, — улыбнулась Оля.

Потом, когда первый голод отступил, девчонки, как и следовало ожидать, начали Дана кормить уже почти насильно.

— Ешь ещё, — сказала Оля и положила ему кусок.

— И вот это, — добавила Лена.

— И лука побольше, — вставила Машка.

— И зелень, — подтолкнула тарелку Несса.

— Чтобы силы были, — подытожила Наташка.

Дан уставился на них с удивлением:

— А что? Было когда не было? Нет, вы скажите. Я исправлюсь.

Наступила пауза. Очень короткая. Потом девчонки переглянулись и вдруг дружно расхохотались.

— Не-не, — выдавила сквозь смех Машка. — Ты уж лучше не исправляйся.

— А то потом ходи по стеночке, — добавила Наташка.

— И держись, чтобы не улечься, — со смехом вставила Лена.

Оля только опустила глаза в тарелку, скрывая улыбку, а Несса вообще покраснела и закрыла лицо ладонью.

Дан довольно хмыкнул. Он не любил пошлость, но честная мужская гордость — это совсем другое дело. Для него и правда было важно, чтобы женщина рядом была счастлива. Не для хвастовства. Не для победной галочки. А просто потому, что так правильно. Если дома хорошо, если любимая довольна, если близость не отбывают, а проживают — тогда и мир легче, и дух крепче, и вообще семья становится не клеткой, а силой.

Он иногда думал об этом почти упрямо. Слишком много вокруг было мужчин, которые считали, будто мужественность — это шум, нажим и право брать. А ему чем дальше, тем яснее становилось: настоящая сила вообще не в этом. Сила — когда женщина рядом с тобой раскрывается, а не сжимается. Когда ей спокойно. Когда ей радостно. Когда она не терпит, а хочет быть рядом. Это и есть победа, если уж пользоваться футбольным языком. Всё остальное — ерунда, статистика без смысла.

Ужин тёк дальше мягко и вкусно. Говорили о глупостях и о важном вперемешку. О Монако — совсем чуть-чуть. Не хотелось раньше времени превращать приближение новой жизни в официальный приём. Пусть ещё побудет просто дорогой. Ещё час, ещё два, ещё один вечер без обязательств, без расписаний, без новых лиц, без чужих взглядов, которые снова начнут что-то ждать, оценивать, примеривать на него.

После еды они долго не расходились. Сидели, смотрели, как темнеет море. Вода становилась всё глубже по цвету, будто в неё подливали синеву из гигантского кувшина. На небе проступали первые звёзды, вдоль борта ходили мягкие блики, где-то далеко вспыхивал и исчезал огонёк другого судна. Воздух остыл ровно настолько, чтобы хотелось придвинуться ближе друг к другу, но не настолько, чтобы нужно было уходить в каюту. Самое правильное вечернее равновесие.

Яхта шла ровно, потом вдруг замедлилась.

Дан это почувствовал мгновенно. Не глазами — телом. Судно едва заметно изменило ход, и внутри у него сразу щёлкнуло то самое чувство пространства и движения, которое было у хороших спортсменов развито почти животно. Он ещё не успел ничего подумать, а организм уже знал: что-то поменялось.

Из рубки сверху донеслось уверенное:

— Профилактическая остановка на два часа согласно регламенту!

Где-то снизу почти сразу откликнулся моторист:

— Принято, товарищ…

И замолчал.

Этого было достаточно.

— Лейтенант? — вполголоса предположила Несса.

— Мелко, — авторитетно сказал Дан.

— Генерал, — рубанула Машка.

— Перебор, — оценил он. — Хотя мысль мне нравится.

— Полковник? — спросила Лена.

— Возможно.

— Нет, скорее подполковник, — не согласилась Оля.

— Может и так. Мы всё ближе.

— Я знаю! — вдруг воскликнула Наташка. — Командор!

Сверху немедленно донеслось весёлое:

— У нас такого звания нет, уважаемые. Хотя мысль мне нравится. Но можете звать меня просто капер. Ну или Игорь Сергеевич. Это в традициях флота.

Все задрали головы и дружно заулыбались. Дан хмыкнул:

— Капер — это прозвучало хорошо. Почти как каперанг. Формально полковник, по факту скорее командор, которого у нас нет.

— Ты сейчас сам себя услышал? — спросила Лена.

— Конечно.

— И тебя ничего не смутило?

— Абсолютно ничего. Я последователен.

Наташка немедленно уловила главное:

— Товарищ капер, разрешите приступить к купанию!

Сверху уже откровенно смеялись.

— Это ты адмирала спрашивай. Моё дело маленькое — яхту вести.

И пять пар глаз тут же развернулись к Дану.

Он выдержал паузу с очень серьёзным лицом, потом улыбнулся.

— Команда простая. Все в воду.

И первым же её исполнил.

Вернее, исполнил с размахом. Как он ухитрился утащить за собой в прыжок почти всю пятёрку — потом никто толком объяснить не смог. То ли за руки схватил. То ли поддел плечом. То ли они сами к этому моменту уже были готовы и только ждали сигнала. Но в воду они ушли почти одним счастливым комком, с визгом, смехом и таким всплеском, будто море решило тоже повеселиться.

Вода оказалась тёплой, ласковой, идеально вечерней. Луна уже успела вытянуть на поверхности серебряную дорожку, белый корпус яхты светился в темноте, а вокруг Дана плавали его девчонки — и было в этом что-то почти нереальное. Настолько красивое, что даже смешно: ну не может же человеку всё время так везти. А если может — значит, надо благодарить и не выпендриваться.

Соль легла на губы. Волна мягко толкнула в плечо. Где-то наверху осталась палуба, свет, чайник, тарелки, человеческий быт, а здесь было уже что-то первичное — вода, ночь, кожа, смех, дыхание. И он вдруг остро почувствовал, как много счастья вообще даётся телом. Не словами, не мыслями, не планами. Просто тем, что можно плыть, держать кого-то за руку, слышать, как рядом смеются, видеть, как на тёмной воде блестят волосы.

Он на секунду лёг на спину, посмотрел в небо. И где-то на краю сознания снова мелькнуло: наследник… князь… принц… адмирал… Был? Не был? Почему некоторые слова внутри него отзываются так, словно не впервые слышатся? Почему иногда роль ложится как родная одежда, хотя он её вроде никогда не