Дан- футболист. Привет Европа
Глава 1
Баку. Июль 1988. Прощание с городом
Под трибунами всегда пахнет одинаково — травой, известкой, потом, старым бетоном и ожиданием. У ожидания, как выяснилось, тоже есть запах. Особенно если тебе восемнадцать, ты уже выиграл все, что нормальный человек собирает за целую карьеру, а сейчас стоишь у выхода на поле и понимаешь: это последний матч здесь. В родном городе. На своем стадионе. В майке «Нефтяника». Пока — в своей.
Дан стоял, опустив голову, и машинально перекатывал мяч носком бутсы. Шум трибун шел сверху волнами. Баку прощался не траурно, а по-своему — громко, с темпераментом, с нетерпением. Тут вообще умели провожать так, будто не отпускают, а вручают приказ: вернись еще сильнее.
Он усмехнулся.
Три года назад он выходил сюда впервые — пацан пацаном, долговязый, наглый, быстрый, с глазами, в которых было написано крупно и без запятых: сейчас я тут всем понравлюсь, хотите вы того или нет. Тогда поле казалось огромным, трибуны — бесконечными, а взрослый футбол — местом, где или съедают, или аплодируют. Среднего не дано.
Его тогда не съели.
Наоборот.
Он помнил свой первый гол здесь почти в замедленной съемке. Передача из глубины, скидка, полшага в сторону, защитник пролетел мимо, как запоздавший трамвай, и удар в дальний. Без суеты. Без истерики. Просто взял и забил. А потом рев стадиона ударил в грудь так, что он понял: все, попал. Не в ворота — в судьбу.
С тех пор понеслось.
Чемпионат страны. Кубок страны. Кубок чемпионов. Чемпионат мира. Чемпионат Европы. Лучший бомбардир. Лучший игрок. И ведь что смешно — чем больше выигрывал, тем яснее становилось, что аппетит у него совсем не спортивный, а какой-то пиратский. Ему мало было просто побеждать. Ему хотелось строить из побед что-то большее. Для себя, для своих, для города, для страны. Чтобы не разово бахнуло, а встало на рельсы и поехало.
Он поднял глаза.
На трибунах были они.
Все пятеро.
И вот это, если честно, било сильнее любого гимна.
Оля сидела ровно, как всегда, будто даже на футбольном стадионе умела сохранять вид отличницы, которая все про тебя знает и давно смирилась, что ты не исправишься. Блондинка, спокойная, красивая той ясной красотой, которой не нужны украшения. Первая. Просто потому, что судьба в свое время посадила его за одну парту с ней.
Он тогда пришел в новую школу, весь из себя герой, только без коня — конь был бы лишним, и так внимания хватало. Учительница сказала:
— Сядешь с Олей.
Он сел.
Оля посмотрела на него без восторга, но и без страха. Как врач на пациента, который уже в дверях понятно, что будет трудным.
— Ты хоть писать умеешь? — спросила она тогда.
— Иногда, — ответил Дан. — Если ручка хорошая и соседка красивая.
Оля вздохнула так, будто ей выдали персональную педагогическую катастрофу.
С тех пор и пошло.
Рядом — Лена. Светлая шатенка, тонкая, легкая, с этой своей гимнастической осанкой, будто даже сидя на трибуне она готова через секунду сделать поворот, улыбнуться и победить на чужом празднике жизни. С ней вообще все началось так, что до сих пор смешно.
Первое мая. Кафе. Он вошел, увидел ее — и все. Не в смысле «погиб». Он не из тех, кто погибает. В смысле — нашел.
Она сидела с подругами, а он подошел так, будто мир и создавался ради этой сцены.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я надежда страны. Футболист. Пойдемте кататься?
Любой нормальный человек должен был отправить его далеко и желательно без карты.
Лена не отправила.
Посмотрела, чуть прищурилась и спросила:
— А если ты врешь?
— Тогда хоть покатаемся красиво.
И они поехали на мотоцикле. А дальше все было просто. Ветер, смех, ее руки у него на талии — и пропал не он, а уже оба. По-честному.
Наташа… Тут Дан на секунду посерьезнел.
Ее он будто всегда узнавал раньше, чем видел. Такая вот странная вещь. В каждом мире, в каждой жизни — будто одна и та же музыка где-то рядом. Невысокая, темноволосая, смешливая, упрямая, с этим своим фирменным выражением лица: я сейчас влезу в историю, а ты потом разбирайся.
Так и было.
Он вытащил ее из дурной компании без лишней дипломатии. Почти за шкирку. Почти скандалом. Почти войной. Отправил учиться, пристроил, дожал, добился. Она тогда шипела, спорила, огрызалась, а потом вдруг осталась рядом. Не из благодарности — он бы такую валюту не принял. Из любви. Из признания. Из того самого «мой человек».
А Маша появилась вообще как фейерверк в столовой гостиницы в Запорожье. После кубкового матча, когда он был еще в игре, еще на адреналине, еще не совсем вернулся с поля в человеческий вид. Рыжая, маленькая, с глазами, в которых плясали черти с музыкальным образованием.
Она сидела за столиком, что-то напевала вполголоса и выглядела так, будто сейчас или рассмеется, или устроит революцию — и оба варианта ей шли.
— Можно? — спросил он и не дожидаясь ответа сел.
— Ответ похоже не нужен? — тут же ответила она.
На этом дипломатическая часть знакомства закончилась, и началась жизнь.
Ну и Несса.
Париж.
Он тогда вообще думал о другом. У него в голове был матч, маршруты, контракты, какая-то встреча, какие-то взрослые люди с важными лицами. А потом появилась она — светлая, нежная, белокожая, французская до кончиков ресниц, и при этом смотрела на него не как на экзотическую диковину из далекой России, а как на человека, которого давно ждала.
Она стояла в стайке подружек и увидела это стихийное бедствие. Они познакомились легко. Почти слишком легко. Как будто не знакомились, а продолжали разговор, начатый где-то раньше.
И вот теперь все пятеро сидели на трибунах. Оля. Лена. Наташа. Маша. Несса.
Его пятерка муз.
Его безумие, его счастье, его опора.
Кто-то скажет — перебор. Кто-то скажет — сказка. Кто-то скажет еще что-нибудь умное от зависти.
А Дан бы ответил просто:
если любовь умеет умножаться, зачем ее делить?
Из коридора донесся голос администратора:
— Готовность! Выход через минуту!
Дан глубоко вдохнул. Провел ладонью по волосам, посмотрел на бетонную стену перед собой и коротко кивнул, будто не стене — себе.
Последний матч в Баку.
Ну что
