Гарри Фокс
Маркатис #6. Курс 1. Февраль. 18+ (с иллюстрациями)
От автора
Каждый лист апокрифа — это страница нашей жизни. Страница нашей истории. Страница нашей тяжкой судьбы…
Фраза старшей дочери одному из смертных.
Дорогие читатели!
Вы снова здесь.
Снова открываете эту книгу, снова готовы погрузиться в мир, где лёд дышит, кровь говорит, а судьбы сплетаются в узлы, которые не распутать за одну ночь.
Я не перестаю удивляться и благодарить вас за то, что вы остаётесь со мной. За ваши комментарии, эмоции, споры, теории, за то, что пишете мне, переживаете за Роберта, ругаете меня за жестокие повороты и всё равно возвращаетесь к новой главе.
Шестая книга стартует.
Я не обещаю вам лёгкости. Но обещаю, что каждая страница будет живой. Каждая сцена — настоящей. Каждая эмоция — честной.
Спасибо, что вы есть. Спасибо, что верите. Спасибо, что читаете.
Приятного чтения.
Ваш Гарри Фокс.
4 февраля. 11:00
Сознание возвращалось медленно.
Сначала — темнота. Глухая, плотная, не дающая дышать. Потом — звуки. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Ритмично, усыпляюще. Потом — свет. Он просачивался сквозь прикрытые веки, розовый и тёплый, как утренняя заря.
Я открыл глаза.
Потолок был белым. Незнакомым. Высоким, с лепниной по краям, и трещиной в углу, похожей на карту незнакомой земли. Свет лился из высокого окна — яркий, зимний, режущий.
Голова раскалывалась. Каждая мысль отдавалась тупой пульсирующей болью в висках.
Где я?
Палата. Больничная палата. Койка, бельё, тумбочка с графином воды. Никаких узнаваемых предметов. Ни гербов, ни табличек. Чистое, стерильное пространство, пахнущее травами и магией.
Я попытался встать.
Тело не слушалось. Ноги, казалось, приросли к постели. Руки дрожали при малейшем движении. Я напряг мышцы, попытался сесть — и рухнул обратно на подушку, чувствуя, как по лбу стекает холодный пот.
— Чёрт, — прохрипел я. Голос был настолько тихим, что даже я с трудом себя услышал.
В этот момент дверь приоткрылась.
Женщина в белом халате вошла, напевая что-то себе под нос. В руках она держала серебряный поднос с пузырьками, марлей и каким-то прибором, похожим на маленький хрустальный шар. Она не смотрела на меня — изучала содержимое подноса.
Я хотел позвать её. Открыл рот — и не смог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, горло пересохло.
Она подняла голову.
И замерла.
Поднос выпал из её рук, грохнул о каменный пол. Пузырьки разлетелись вдребезги, марля повисла на краю стола. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она схватилась за сердце, как будто у неё остановилось дыхание.
— О… о! — выдохнула она. И тут же, не отводя от меня взгляда, закричала в коридор: — Он очнулся! Наследный принц очнулся!
Эхо её голоса заметалось под сводами. Где-то вдалеке послышались шаги — много шагов.
Медсестра, всё ещё бледная, подскочила ко мне. Она была молодой — лет двадцать пять, с каштановыми волосами, собранными в тугой пучок, и большими карими глазами, которые сейчас горели профессиональным азартом.
Она схватила с пола прибор — тот самый хрустальный шар на тонкой ручке, — и поднесла его к моей груди. Шар вспыхнул голубоватым светом, и я почувствовал, как по телу пробежала тёплая волна.
— Не двигайтесь, — сказала она, но я и так не мог. — Нам нужно проверить…
Она сдёрнула одеяло.
Я был голым. Совершенно. Никакой одежды, никакой простыни, даже бинтов не было. Только моё тело — бледное, исхудавшее, покрытое синяками и следами от ожогов, которые уже начинали затягиваться.
Я попытался прикрыться. Рука дёрнулась, но упала обратно. Пальцы не слушались. Я хотел возмутиться, сказать ей, чтобы она остановилась, — но язык не ворочался. Только хриплый выдох.
Она не обращала внимания.
Её руки — тёплые, уверенные — принялись ощупывать моё тело. Плечи, грудь, живот. Проводила прибором вдоль рёбер, проверяя, нет ли трещин. Шар светился ровно, зелёным, значит — всё в порядке.
Потом рука скользнула ниже.
Я зажмурился.
Её пальцы коснулись паха. Прибор завис над бедром, но она задержалась дольше, чем требовалось. Я почувствовал, как её ладонь легла на член — и он, предательски, дёрнулся. Приподнялся.
Медсестра замерла.
Её щёки вспыхнули алым. Она быстро убрала руку, поправила прибор, сглотнула.
— А Вы… — начала она, запинаясь, — в порядке.
Я смотрел на неё. Единственное, что я мог — смотреть.
— Извините, — продолжила она, пряча глаза. — Таков… я должна была… всё осмотреть.
Она снова взяла прибор, провела им вдоль ноги, потом вдоль другой. Но движения её стали быстрее, почти нервными. Она явно хотела закончить осмотр как можно скорее.
Наконец она укутала меня обратно одеялом. Медленно, почти неохотно — её пальцы задержались на краю ткани, будто ей не хотелось отпускать. Игривый блеск мелькнул в её глазах, когда она поправляла одеяло у моего плеча.
— Вы наверное удивлены, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Нам пришлось снять с Вас одежду, потому что Ваше тело начало срастаться с ним. Видите ли, Ваша магия была сильной, что нам пришлось использовать магическое постельное бельё, чтобы оно… не стало частью Вашей кожи.
Она поправила край одеяла, убрала выбившуюся прядь со лба.
— Не нагружайте Ваши мысли лишней информацией. Главное, что Вы здоровы и… — она улыбнулась, — с победой.
С победой?
Я смотрел на неё, пытаясь осознать.
С какой ещё, нахрен, победой? Я ничего не помнил. Последнее, что осталось в голове — яйцо. Мама. Письмо. А потом…
Пустота.
Только холод и тьма. И она — эта медсестра — говорит мне о победе.
Я перевёл взгляд на окно. Снег падал за стеклом, кружась в медленном танце. Где-то там, за этим снегом, осталась моя жизнь. Моя память. Мои люди.
А здесь — только белая палата, заботливая медсестра и чувство, что я пропустил что-то важное. Что-то, что изменило всё.
— С победой, — прошептал я одними губами, но звука не вышло.
Медсестра улыбнулась, подмигнула и вышла, оставив меня одного с мыслями, которые не желали складываться в картинку.
4 февраля. До обеда
За дверью слышался приглушённый, но уже не скрываемый шёпот.
— Там принц… принц… — доносились голоса — молодые, звонкие, с придыханием. — Он такой бледный… Но говорят, красивый…
— Тише вы! Услышит же!
— А что? Я просто посмотреть!
Я лежал на койке,
