Тень императора - Елена Валериевна Горелик
Падишах нервно крутанул на большом пальце гладкий нефритовый перстень лучника.
— Воевать на три фронта — с московитами, персами и австрияками разом — могут только безумцы вроде Махмуда, — заявил он. — Мне не нужна слава мученика. Мне нужна сытая и покорная империя, а ещё — полная казна. Золото лежит не в днепровских болотах. Золото лежит в Мисре.
Мустафа ткнул пальцем на юг:
— Миср отложился. Мамлюкские беи жиреют на пошлинах Аль-Искандарии, не присылая в Стамбул ни единого медяка. Богатейшая житница халифата кормит английских купцов и греческих контрабандистов! Туда пойдут янычары. Там лёгкая добыча, тёплые пески, богатые города и никакой русской картечи. Мы выжмем Миср до капли, восстановим власть над Нилом и наполним сундуки! А с севером… с севером мы разберёмся, когда подсчитаем добычу из Мисра. Если управимся до конца лета, то в будущем году…
В этот миг окованные начищенной бронзой двери распахнулись. В залу кубарем влетел начальник тайных курьеров, пал ниц и задыхающимся голосом выкрикнул:
— О владыка правоверных! Известия с северных морей, прибыла почта с франкским торговым кораблём! Нарочный от коменданта Румелихисары!
— Говори! — рявкнул Мустафа.
— Король прусский… тот самый гяур Фридрих, что взял Силезию и от чьих полков трепетала Европа… разбит наголову! Он вторгся в курляндские земли, но паша Румянцев остановил его, а русская валиде лично повела конницу в атаку и смяла его войско! Пруссаки бегут к Мемелю, бросив артиллерию и обозы! Русские полки стоят победителями у самых границ германских княжеств!
Великий визирь в ужасе схватился за сердце.
Мустафа замер. Медленно, очень медленно султан повернулся лицом к кыбле, закрыл глаза и, опустившись на колени прямо на каменные плиты, коснулся лбом пола.
— Аль-хамду ли-Ллях… — благоговейно, с искренней дрожью в голосе прошептал падишах. — Хвала Аллаху, господу миров, отведшему мой разум от роковой ошибки.
Он поднялся, и во взгляде его уже не было сомнений.
— Слушай мой указ, визирь, — твёрдо заявил султан. — Русским послам в Пере объявить: Порта подтверждает все мирные трактаты и отсылает калгу Селима из рода Гераев, что просит вернуть ему владения, в поход на Миср. Послать русскому царю дары: три арабских скакуна, дамасские клинки и поздравления с победой. Украшения — его жене и матери. А войско… Войско немедля грузить на галеры и слать в Аль-Искандарию… Ты ещё не понял меня? Воевать сейчас против русских — это заведомое поражение. Мы дождёмся своего часа. Никто не бывает силён вечно.
Слова падишаха словно повисли в комнате, наполненном свежестью босфорского ветра и ароматом благовоний, исходивших тонкими дымками в курильницах. Все прекрасно поняли, что Мустафа сейчас был весьма самокритичен и говорил не только о русском царе, но благоразумно промолчали. Никому не хотелось, чтобы и его сундуки пополнили сейчас казну султана.
* * *
В Митавском герцогском замке пахло не триумфом, а лазаретом: сушёной полынью, винным спиртом, уксусом.
Раннэиль лежала на высокой дубовой кровати в Малой опочивальне герцогини Анны Иоанновны. Окна были плотно занавешены тяжелыми шёлковыми шторами, приглушавшими яркий весенний свет. Лицо императрицы-матери казалось высеченным из мрамора — прозрачная, почти бестелесная бледность, заострившийся тонкий нос и тёмные, свинцовые круги под смеженными веками.
Она едва дышала. Каждый вдох давался с тихим, свистящим хрипом, словно за рёбрами ворочался раскалённый осколок чугунного ядра.
Рядом, не отходя ни на шаг третьи сутки, сидела другая альвийка — Елизавета Брюс. Рукава тёмного платья Галариль были закатаны по локоть, тонкие пальцы целительницы были испачканы соком целебных кореньев. На столике у изголовья стояла дюжина пустых хрустальных флаконов: тайные снадобья Благословенного народа лишь сдерживали неизбежное, но не могли склеить разбитую чашу.
Дверь скрипнула, и в комнату на цыпочках вошла хозяйка замка — герцогиня Анна. Некогда тучная, а ныне осунувшаяся, очень высокая, она несла на подносе серебряную чашу с горячим бульоном, и в её тяжёлом взгляде сквозило непривычное, почти детское сострадание к «тётушке».
— Не пьёт? — одними губами спросила племянница Петра Великого.
Галариль скорбно покачала головой:
— Сердечная жила разорвана, Анна. Она держится лишь на одной воле. Другой бы умер ещё на том холме, а она… она кого-то ждёт.
— Сына дожидается, кого же ещё…
Веки лежащей дрогнули. Медленно, словно преодолевая сопротивление гранитной плиты, Раннэиль открыла глаза. Изумрудный огонь в них почти угас, подёрнувшись пеплом близкого исхода, но взгляд оставался ясным и цепким.
— Где… сынок? — вытолкнула она пересохшими губами. Голос её был не громче шелеста сухой травы.
Галариль наклонилась к самому её уху, бережно сжимая холодные, немеющие пальцы подруги:
— Петруша не стал ждать донесений в Петербурге, Нэ. Едва пришла весть о вторжении Фридриха, государь сам возглавил гвардейские батальоны и форсированным маршем идёт в Митаву. Конные разъезды доносят: царь уже миновал Бауску. К вечеру он будет здесь.
Раннэиль закрыла глаза, и слабая, тень благодарной улыбки коснулась её бескровных уст:
— Успеет… Слава богу…
Она помолчала, собирая последние крохи угасающих сил. Затем пальцы её судорожно шевельнулись, нащупывая край покрывала.
— Лиа… Лиассэ… Она…
В комнате повисла тяжелая, леденящая тишина. Анна Иоанновна отвернулась к стене, кутаясь в шаль, а Галариль опустила голову, и первая скупая, жгучая слеза целительницы упала на простыню.
— Лиа ушла, Нэ, — глухо, на альвенди ответила графиня Брюс. — На том самом поле, у прусского штандарта. Пуля пробила горло и застряла в позвонках… Сразу насмерть…
Раннэиль не заплакала. У Высших альвов не было слёз для павших в бою сородичей. Но грудь её судорожно взметнулась, словно камень внутри повернулся острым углом.
— Счастливая… — прошелестела императрица. — Лиа встретит своего Элессила первой… Похороните её… здесь. В курляндской земле. Под старыми дубами… И положите в изголовье её верный клинок…
— Всё сделаем, Нэ. Всё исполним, — шептала Галариль, прижимая ладони к её вискам, силясь влить в угасающее тело хоть каплю жизненного тепла. — Только держись. Петруша скачет во весь опор. Ты должна дождаться сына…
— Дождусь… — одними губами выдохнула Раннэиль, уходя в спасительное забытьё. — Я обещала Петру…
* * *
Распутица в окрестностях Мемеля превратила литовские и восточнопрусские дороги в сплошной кошмар, но для беглецов этот кошмар стал спасением. Преследователи отстали. И даже загнав лошадей насмерть, они сумели найти экипаж.
Неуклюжая почтовая повозка, заляпанная грязью до самых
