Тень императора - Елена Валериевна Горелик
О победе под Иецавой царь узнал ещё под Бауской от эстафетного курьера Румянцева. Но в той депеше молодой полководец приписал в самом конце, не уставной цифирью, а торопливой, сбивающейся скорописью: «Государыня-мать слегла. Жива, но лекари чают худшего. Спешите, государь».
И Пётр гнал коня, не щадя ни себя, ни свиты.
Ворота Митавского замка распахнулись перед императором без оклика: часовые ингерманландцы и курляндские егеря лишь молча брали на караул. Царь соскочил с седла прямо в грязь внутреннего двора, не дожидаясь стремени, бросил поводья подбежавшему Захару Озерову и, перескакивая через три ступени, взлетел по парадной лестнице.
— Где она?!! — хрипло бросил Пётр навстречу вышедшему в галерею старшему княжичу Алексею Энвенару.
— В Малой опочивальне матушки Анны, государь, — тихо ответил альв, склоняя голову. — Торопитесь. Снадобья больше не держат…
Пётр рванул на себя тяжёлую дубовую дверь.
В комнате царил прохладный, скорбный полумрак. Пахло ладаном, каплями ландышевой воды и тем особым, тонким ароматом увядающих трав, который в прежнем мире альвов предшествовал Великому Уходу.
У изголовья высокой кровати неподвижным изваянием застыла Елизавета Брюс. Лицо целительницы было мокрым от беззвучных слёз; её тонкие пальцы лежали на запястье Раннэиль, улавливая последние, затухающие толчки крови. В углу на коленях молилась герцогиня Анна Иоанновна, прижимая к груди золотой наперсный крест.
Пётр сделал шаг, и половицы под его тяжелыми ботфортами жалобно скрипнули.
— Мама…
Раннэиль медленно, словно сквозь толщу глубокой морской воды, открыла глаза. Изумрудный свет в них почти иссяк, уступив место мягкому, неземному серебру. Но увидев вошедшего гиганта в заляпанном грязью мундире, умирающая альвийка словно преобразилась.
— Петруша… — голос её прозвучал чисто, ясно, без предсмертной немощи. — Доехал, сынок…
Царь рухнул на колени прямо у постели, сжав её холодные как лёд пальцы в своих больших мозолистых ладонях. Плечи молодого самодержца, перед чьей волей только что склонилась Европа, мелко задрожали.
— Мама… Зачем? — с глухим, детским отчаянием прошептал Пётр, прижимаясь лбом к её руке. — Зачем ты пошла в атаку? Я ведь просил… Я ведь молил тебя беречь сердце! Румянцев бы справился сам! Салтыков держал полки! Зачем, мама?
Раннэиль слабо, с бесконечной лаской провела кончиками пальцев по его жёстким тёмным волосам, расправляя сбившиеся пряди.
— Не кори себя, сынок… — прошептала она. — И Румянцева не кори. Так было предначертано. Моё сердце… оно отмерило свой срок ещё тогда, когда опустили плиту над твоим батюшкой. Я взяла эти годы в долг. У бога, у времени, у этого мира… Ради вас, детей моих, жила. Чтобы поставить тебя на трон. Чтобы сберечь наследие батюшки.
Она перевела дыхание. Грудь её вздымалась с видимым усилием, но взгляд становился всё более отрешённым, устремляясь куда-то поверх головы сына, сквозь каменные своды замка.
— Я победила, Петруша… Фридрих сломан. Пруссия расколота надвое. Сестрица твоя Наталья держит Кёнигсберг. Шведы стоят в Лондоне… Границы целы. Трактаты нерушимы. Клятва моя исполнена до конца… Нынче… твоё время…
— Мама, не уходи, — давясь слезами, шептал царь, снова чувствуя себя ребёнком — тем самым, что беззвучно плакал у ложа умирающего отца. — Поживи ещё… Ради Машеньки, ради Павла, ради внуков! Бабетта ждёт ребёнка, мама! Ты должна увидеть моего сына!
— Я увижу его, сынок… Оттуда увижу, — Раннэиль чуть повернула голову к Галариль. Целительница поняла без слов: сделав шаг назад, она потянула за руку Анну Иоанновну, увлекая её прочь из комнаты. Дверь закрылась.
Мать и сын остались одни.
— Слушай меня, Петруша, — голос альвийки ненадолго окреп, наполнившись железной государственной волей. — Последний мой наказ тебе. Слушай и помни каждое слово.
Пётр поднял заплаканное, искаженное болью лицо.
— Слушаю, мама.
— Фридрих разорвёт австрийцев, но сам надорвётся. Не добивай его сразу. Держи баланс. Пусть Берлин и Вена обескровят друг друга до обморока. Сильная Австрия опасна для наших южных границ, сильная Пруссия опасна для севера. Разделяй их, сынок. Держи Наталью в Кёнигсберге: Восточная Пруссия должна остаться под нашей рукой навсегда. Это ключ к морю… Миниху — полное снабжение по первому слову. Флот Черноморский — твоё детище — усиливай… Выходи далее, на простор. Батюшка мечтал — ты исполнишь…
Она судорожно сжала его пальцы.
— Береги Екатерину. Фике… В этой девочке живёт великий дух. Она умна, хватка и предана России больше, чем собственной матери. Но и следи, есть у неё слабости, как у прочих… Помогай ей и Павлу. Из них выйдет надёжная опора твоему трону… И Машеньку… Береги сестру. Она взяла от меня кровь Благословенного народа в полной мере. Не отдавай её замуж за кого-то из немецких князьков, они её недостойны… Пусть выйдет за того, кто станет ей истинным мужем, а не политическим ярмом…
— Всё сделаю, мама! Всё исполню…
Раннэиль глубоко, прерывисто вздохнула.
Боль под лопаткой вдруг исчезла. Совсем. Каменная плита, давившая на грудь многие годы, растворилась в тёплом, ласковом сиянии. Лицо императрицы-матери разгладилось: морщинки у глаз пропали, седина в золотых волосах вспыхнула чистым солнечным светом, возвращая ей облик той самой лихой разбойницы — Лесной Принцессы, что двадцать лет назад встретила русского царя в петергофских коридорах.
Она смотрела в угол комнаты, и зрачки её расширились от немого, неземного восторга.
Там, в полумраке у окна, стояла высокая, долговязая фигура в потёртом кафтане с медными пуговицами. Пётр Алексеевич. Как всегда — с любимой трубкой в зубах, чуть склонив голову набок, смотрел на неё с той самой кривоватой, бесконечно родной усмешкой, которую она помнила каждую секунду своего вдовства. И рука его, широкая, плотницкая, была протянута к ней.
— Петруша… — с блаженной улыбкой выдохнула Раннэиль. — Ты пришёл…
Её пальцы в ладонях сына дрогнули и мягко, безвольно разжались. Дыхание замерло.
Голова альвийской княжны и всероссийской государыни Анны Петровны плавно склонилась на подушки. Лицо её застыло в выражении такого глубокого, нерушимого покоя и счастья, какого живые не видят на этой земле.
Раннэиль из Дома Таннарил ушла к своему супругу.
Тишину опочивальни разорвал страшный, сдавленный, звериный крик молодого императора, упавшего грудью на безжизненное тело матери.
— Мама-а-а!..
* * *
Траурный кортеж двигался от Митавы к Санкт-Петербургу шестнадцать дней.
И на всём
