Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

больше нет.

Стеною сосен взгляд ее пленён,

Беззвучен мрак, сгустившийся вверху;

Дыханье мёртвых, дорогих времён

К ней холодком пробилось сквозь ольху.

И пламя роз, и колыханье штор —

Как будто боли застарелой знак…

Ждет в доме фортепьяно с давних пор:

Проглядывают клавиши сквозь мрак.

И вот оно, касанье этих рук, —

Оно нежней, чем даже лунный свет;

И сумрачный, забытый, давний звук

В ночи оставил свой печальный след,

И вот она запела (песни той

Тоску нам никогда не описать;

Стыдимся мы в стране необжитой

Свою любовь и нежность показать,

Но эхом прозвучит у нас в сердцах,

Песнь о тебе, родная сторона;

И та, что рвется к Англии в мечтах,

Услышать это и понять должна).

Певица, примадонна и звезда…

А нынче – мать с седою головой.

Но прошлое явилось к ней сюда:

Она концерт припоминает свой,

Она опять стоит пред морем лиц,

Она опять предчувствует успех,

Она опять певица из певиц,

Она поет – и снова лучше всех —

Свой дикий, сладкий, горестный мотив,

В который жизнь вписала столько мук,

Который так неслыханно тосклив,

Как предзакатный лебединый звук.

Хромой бродяга мимо проходил,

Как старый пёс, как полудохлый зверь;

По шпалам брёл… прислушался… застыл:

Он – слушатель единственный теперь.

Всё тот же дивный голос прошлых дней;

В ее душе – и страсть, и забытьё…

Она поет, и неизвестно ей,

Что плачет нищий, слушая ее.

Умолк напев. Былого не вернуть.

И мир застыл, и звёзды в немоте —

И лишь бродяга, что прервал свой путь,

Рыдает в полуночной темноте.

Перевод С. Шоргина

Стихи эмигранта, живущего на подачки с родины

Рядом с хижиной моею туша старого оленя —

Закипает котелок на тагане —

Я упорно шел по следу, и догнал его к обеду,

И убил его на горном валуне.

Я съедаю скромный ужин, сидя около залива,

Кижуч плещет в набегающей волне,

Я закуриваю трубку, и ложусь себе лениво

На поляну, в чужедальней стороне.

Далеки лощеный Лондон и Париж неугомонный,

Далеки, как краесветная звезда,

Далеки и шум, и спешка, и тревога, и насмешка —

Все, чем полнятся большие города.

А невольники Мамоны, состоятельные братья

Издеваются ехидно надо мной,

Был бы я богатым тоже, если б выпрыгнул из кожи,

Неустанно исполняя труд честной.

Но ласкает глаз и душу свежей зеленью опушка,

Звезды лилий распускаются у ног,

И веселые лягушки будят пением речушку,

И совсем неважно – кем же быть я мог.

А когда над темным лесом простирается сиянье,

Разрисовывая неба полотно,

Я могу улечься в клевер, слушать мерное журчанье —

Это лучшее, что Господом дано.

В сосняке глухарь токует, в речке плещутся форели,

Кугуара след змеится на снегу,

И зарянки на рассвете нескончаемые трели —

Эту землю я покинуть не смогу,

Ибо знаю, что мечтал бы о бревенчатой хибарке,

Той, где к стенам нежно ластится вьюнок,

Прокаженные столицы, озабоченные лица —

Эта жизнь мне не по сердцу и не впрок.

Бедолагой назовите и отправьте вон из Сити,

Дайте волю – да немного в кошельке,

«К искушениям Фортуны равнодушен он,» – скажите —

«Он не наш – и пусть гуляет налегке».

Я не ваш: давно знакомы мне морозные объятья,

Тропы дальние, походный бивуак;

Клятву верности природе я – за подписью с печатью —

Подтверждаю головой. Да будет так.

Перевод Ю. Лукача

Белое отребье

На приисках нынче получка, и к нам спускается весь сброд

Прожечь свой доходец вечерком, и скво я беру в оборот,

И та, с красной лентою в волосах, устало в город бредет.

Вернется к утру, шатаясь, она, бутылями звеня:

Одна – для себя, чтобы стыд потопить, другие две – для меня,

Чтоб в голову хмель ударил мне, память о прошлом гоня,

Чтоб я о позорном собачьем клейме намертво позабыл,

Чтоб стерлись из памяти то лицо, которое я любил,

И то презренье, что ныне ко мне даже чинук затаил.

О, скрыл я прекрасно тайну свою! Им-то и невдомек,

Что ныне тот, кто как жулик врет по-местному, под хмелек,

Латынь изучал и греков стихи мог читать назубок.

А ведь я премией был награжден, колледж мой гордился мной,

Я стал адвокат, друзей приобрел – но ждал меня путь кривой,

Там грянул развод, я бросил дела и «сгинул» за Плэйт-рекой.

Но я еще жив, пусть с легким одним и нечего временить,

Надеюсь, что в этом же году, даст Бог, удастся свалить,

И некому, кроме моей тощей скво, слезу по мне пролить.

Вернется к утру она, близок тот час, становится все светлей —

Заря как блуждающий огонь средь ночи нужды и скорбей;

А вон и она меж сосен – сквозь снег к дому спешит скорей.

Перевод В. Вотрина

Тесный старый бревенчатый домик

Если кто-то однажды приплёлся в городишко у края земли,

А в карманах сплошные дыры, нипочём не достать деньжат,

И ночлега сыскать не может – парень крепко сидит на мели,

И шатается, будто под мухой, – с голодухи ноги дрожат;

И когда на душе тоскливо, и провис до земли ремень,

И лицо вконец посерело – смерть, видать, уже на носу, —

Вот тогда он мечтает вернуться – ненадолго, ну хоть