История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман
Мы с Толей получили от того новогоднего вечера большое удовольствие. «Зал» на главном этаже (особняк существовал до самого моего отъезда из Москвы в 1979-м году) был украшен с большим вкусом – чувствовалась заботливая рука хозяйки – художницы. Несмотря на присутствие детей родственников бывших хозяев особняка, все были дружелюбны, веселы, а присоединившиеся родители нашей приятельницы ничуть не вызывали напряжения от «смешения поколений».
Новый год начался для меня всё ещё под знаком 1957 года, несмотря на все мои усилия не думать о происшедшем, я всё же понимал, что оно неслучайно и скорее всего, будет иметь продолжение в будущем. Время тянулось до весны довольно уныло. И тут…
Глава 10
Звёздный час «музыкального мессии» на конкурсе им. Чайковского
Каждый, кто жил тогда в Москве сохранил свои воспоминания о тех незабываемых апрельских днях 1958 года, взволновавших музыкантов, любителей музыки, да и просто людей, от музыки очень далёких, но испытавших на себе нечто доселе неизведанное. Виновник этого события оказал глубокое влияние не только на музыкантов-профессионалов, но стал неким символом музыки, как таковой для самых широких масс людей, никогда до того не подозревавших, что они смогут слушать и полюбить музыку, а также символом новых политических реалий, ставших возможными, благодаря «новому курсу» проводимому Хрущёвым в отношении Запада и Соединённых Штатов Америки.
Символом этим стал молодой американский пианист, прибывший на первый Международный конкурс им. Чайковского в 1958 году. Называли его по-русски не совсем правильно, но так привыкли, что и теперь он сам любит, когда его называют по-московски – Ван Клиберн. Триумф молодого американца, «момент истины» – объявление имени победителя, да и сами триумфальные выступления, услышанные в концертном зале и даже по телевидению, вызывали среди музыкантов не всегда однозначные реакции.
Различное отношение к происходящим событиям во многом зависело от их места в табели о рангах, от степени «патриотизма», а вернее всего – от принадлежности в элитному слою солистов-исполнителей. Слухи о гениальном американце, ученике Розины Левиной, стали распространяться в Московской Консерватории сразу же после начала конкурса пианистов. После первого выступления Клиберна на конкурсе, вся Консерватория была полна рассказами счастливцев, которым повезло попасть в Большой Зал Консерватории в тот исторический день. Впоследствии московское радио передавало записи его выступлений на всех трёх турах.
Только последний заключительный концерт призёров конкурса транслировался по телевидению. Затем также транслировались концерты победителя с оркестром и соло. Поразительно, что совершенно гипнотический дар Клиберна никак не «рассеивался» на экранах телевизоров, как это часто происходило даже с самыми прославленными исполнителями – всё же экран, как нам всегда казалось, не мог дать полного впечатления от игры артиста в концертном зале при живом исполнении. Оказалось же, что при масштабе дарования Клиберна, его невероятном обаянии и гармоничном сценическом облике, его выступления не только ничего не теряли в телевизионной трансляции, но вовлекали в ряды любителей музыки буквально миллионы телезрителей, впервые в жизни осознавших силу воздействия музыки на свои души. Уборщица одного из московских учреждений рассказывала моей знакомой: «Знаешь, я всегда выключаю телевизор или перевожу на другую программу, как дают эту музыку – оркестр там, или что… А тут… Парень молодой, мальчик совсем – играет, а я сижу и плачу… Сама не знаю что со мной, ведь никогда эту музыку и не слушала, а тут оторваться не могу, так бы и сидела всё время». Это очень показательная реакция на воздействие исполнительского искусства, правда в руках гения, на абсолютно неподготовленную аудиторию. В результате в те дни родилось совершенно новое отношение к музыке и фортепиано, и количество желающих учиться игре на рояле в музыкальных школах выросло в течение нескольких недель во много раз.
Что же такое особенное произошло в Большом Зале Консерватории, когда Ван Клиберн сыграл программу первого тура? Как это ни странно, но чёткого ответа ни один свидетель события не мог дать сразу, как и выразить сколько-нибудь членораздельно свои впечатления – все они были в каком-то зачарованном состоянии и не были способны передать ясными словами переполнявший их восторг. В Консерватории можно было видеть в те дни многих студентов, да и не только студентов, с какими-то рассеянно-улыбающимися лицами, поглощёнными своими мыслями от чего-то совершенно экстраординарного. Оглядываясь назад, понимаешь, что удивительного во всём этом ничего не было – далеко не каждому доводилось услышать на сцене живого гения. Старшее поколение пианистов, слышавшее самого Рахманинова, теперь совершенно ясно высказывалось, что в игре молодого американца узнавали и услышали «молодого Рахманинова».
Ответ на вопрос, – в чём заключается отличие гения исполнительского искусства от самого большого таланта, наверное, довольно прост: гений это гигантский талант за ощутимой гранью самого большого дарования, воздействие которого столь велико, что мы теряем способность его аналитического восприятия. Это и происходило с теми слушателями, которым посчастливилось услышать Клиберна на первом туре Конкурса им. Чайковского.
Если для счастливцев, слышавших Вана Клиберна на всех турах, никаких сомнений в гении молодого американца не было, то в жюри конкурса дело обстояло совсем не так просто. О некоторых деталях голосования мне стало известно от Д.М. Цыганова, который сам был членом жюри конкурса скрипачей. Он, как и многие другие, находился в таком же сомнамбулическом состоянии в течение всего конкурса пианистов. Он посещал все прослушивания, в которых участвовал Ван Клиберн. Так как он был причастен к конкурсу и был близко знаком с одним из самых знаменитых профессоров Московской Консерватории Г.Г. Нейгаузом, бывшим ещё до войны его партнёром по исполнению камерной музыки, то информация, которой он делился в своём классе, была, пожалуй, наиболее достоверной. Позднее это было подкреплено небольшой, но объективной и содержательной книгой Софии Хентовой – «Вэн Клайберн».
Как уже было сказано, далеко не все московские пианисты реагировали радостно на появление Клиберна на московской сцене. Идол московских пианистов и значительной части музыкальной публики – Святослав Рихтер, был членом жюри конкурса и, согласно информации Д.М. Цыганова, оценил игру Клиберна по 25-балльной шкале на двух первых турах в… единицу! Правда по другим свидетельствам Рихтер поставил 25 баллов Вану Клиберну, и, по-видимому, Льву Власенко. В обоих случаях эти оценки не могли сыграть никакой роли, как самые крайние, и по правилам международных конкурсов не принимались во внимание при подсчёте очков. После окончания конкурса С.Т. Рихтер выразил своё мнение об игре
