Исповедь дьявола - Софи Баунт
С одной, правда, проблемой.
У него в штанах стоит.
Похоже, девушки накачали его чем-то, что частично отключает мозг, но оставляет включенным то, что ниже пояса, поэтому нужно побыстрее уложить Глеба спать в гостиной.
Я запрещаю себе думать о Мариам и обо всем, что произошло в ванной комнате, – о лужах крови на полу и цифрах на зеркалах, о ее выколотом глазе… господи… как по ее красивому лицу стекали капли крови…
Перед глазами вновь и вновь вспыхивает та картина, как она вонзает лезвие себе под ребра. Безумие! Это была и она, и не она одновременно. Ее будто запрограммировали на определенные действия или до смерти напугали, ведь она твердила, что не имеет права жить, – но почему? Что без пяти минут бывшая студентка могла такого натворить, чтобы ее вынудили покончить жизнь самоубийством? Зачем ей себя убивать? Это бессмыслица. И зачем ее смерть Кровавому фантому? К тому же она непохожа была на девушку, которая собирается себе нож в глаз воткнуть, когда мы получасом ранее встретились в туалете. Наоборот. Она бы с радостью воткнула этот нож в глаз мне самой.
Если жертвы убивают себя под действием вещества Глеба, то получается, что кто-то подмешал ей эту дрянь в напиток?
Кто?
Я задумываюсь над словами Адриана о Глебе, о том, что наш ученый может быть тем самым Кровавым фантомом и просто пудрит мне мозги. Не знаю, где Глеб находился, пока я бегала за Максом, но вероятность его причастности к самоубийствам в моей картинке мира чересчур ничтожна. В доме была огромная толпа. Кто угодно мог подмешать Мариам эту гребаную сыворотку.
После того как Мариам упала замертво, я сразу позвонила в полицию и молилась Богу, чтобы меня не сделали подозреваемой, ведь попробуй докажи, что я пыталась отнять у нее нож, а не воткнуть ей в живот. Особенно учитывая тот факт, что до этого мы подрались.
Хорошо, что в ванной комнате был еще и Глеб. Он, конечно, овощ, но лучше такой свидетель, чем никакой.
До приезда полиции я не удержалась и заглянула в телефон Мариам, который лежал в кармане ее вельветовых штанов. Да, я идиотка. Однако на рукоятке ножа и так мои отпечатки – хуже уже некуда.
Я попыталась отыскать в ее телефоне приложение «Пеликан», но не обнаружила его, – однако присутствовал теневой браузер, в котором осталась вкладка с сайтом. Значит, она сидела через браузер. Доступ в аккаунт уже был заблокирован, и посмотреть ее переписку с куратором стало невозможно.
Пока полиция добиралась до места преступления, я сфотографировала зеркало и посчитала количество оставленных в шахматном порядке кровавых цифр. Не считая тех, что я уже определила раньше, среди них сложились цифры, под которыми явно имелся в виду стих 16:27: ибо придет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его…
Все стихи, так или иначе, связаны с карой за грехи и способом убийства, но одна цифра на зеркале всегда стоит поодаль от других, – в левом нижнем углу, – и будто бы не имеет пары. Я вспомнила цифры, которые уже видела на зеркале в доме прошлой жертвы Кровавого фантома и несколько фотографий, показанных ранее Виктором с других мест преступления.
Тогда мне в голову пришла странная мысль.
Если все жертвы, как и Мариам, в чем-то себя винили, и на этом чувстве – под действием вещества – их заставляли себя покарать, то одинокая цифра с краю зеркала, возможно, связана с их собственными грехами? Но из какого классификатора? Сначала я подумала на семь смертных грехов, но Мариам нарисовала на зеркале цифру девять, и тогда я остановилась на десяти заповедях и девяти кругах ада, где на каждом кругу души мучаются за разные виды грехов.
Что же эта девчонка натворила?
Отвечая на вопросы следователя, я говорила только о том, что пыталась предотвратить самоубийство Мариам и даже словом не обмолвилась ни о приложении, ни о связи цифр с Библией, ни о веществе «Затмения». Любая лишняя информация из моего рта могла вызвать подозрения у следователя, а мне хотелось покинуть тот дом как можно быстрее.
Уложив Глеба на диване, я приношу ему белый махровый халат.
Его ворона Рицина я оставила на попечение Дремотного до завтрашнего дня. Таксист наотрез отказался брать птицу в салон. Сил спорить не было.
– Переоденешься, когда придешь в себя, – говорю я, – раздевать тебя не буду.
Сонно моргая, Глеб вдруг начинает стягивать одежду: с пиджаком он справляется, а вот пуговицы на серой рубашке его расстраивают, он бурчит на них, с трудом вынимая из тугих петель.
Я протяжно вздыхаю и сажусь перед ним.
– Убери свои грабли, сама расстегну, – я шлепаю парня по ладони, и он обиженно гундит.
Закончив с пуговицами, помогаю ему снять эту проклятую рубашку. Ремень Глеб, к счастью, умудряется расстегнуть сам и стягивает с себя штаны. Я стараюсь не смотреть ниже его пояса. И могу только надеяться, что гадость, которую ему подсыпали, не скажется на его здоровье; что нарушение координации и стояк – самые страшные последствия его несостоявшейся оргии.
Глеб послушно надевает халат и падает на диван, после чего я подкладываю подушку под его голову и укрываю парня одеялом. Он что-то бормочет под нос, засыпая.
Закончив с ним, я выключаю свет в гостиной и ухожу к себе в спальню. Принимая горячий душ, по-прежнему стараюсь не паниковать и выкинуть из головы образ мертвой Мариам, иначе не смогу заснуть, а мне необходимо перезагрузиться после всего, что произошло.
Завтра…
Всё завтра…
Однако окровавленное лицо является мне снова и снова, и чем больше времени проходит, тем хуже, – будто мой мозг в замедленном режиме подбирается к осознанию того, что я видела. Сначала выплеск адреналина заставил меня действовать. Я не из тех, кто надолго замирает при виде опасности. Напротив. И когда я увидела, что Мариам режет себя ножом, я отреагировала моментально и сделала все, чтобы ее остановить. Лишь сейчас я начинаю переваривать тот ужас.
Кровавые цифры…
Нож…
Я бью кулаком по плитке, твердя себе: «Успокойся!» Да, видеть труп мне не впервой. Труп… но не убийство. И уж тем более не самоубийство! И не смерть прямо у меня на руках!
Проклятье! Проклятье!
Я скатываюсь по стенке душа в поддон и какое-то время сижу, уставившись
