История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман
Войдя в здание, я назвал дежурному свою фамилию и фамилию вызвавшего меня человека. Меня проводил милиционер в конец коридора типового школьного здания и там, за дверью, другой милиционер назвал мне номер комнаты на третьем этаже. Я поднялся туда самостоятельно, позвонил в нужную дверь. Мне открыл человек в сером костюме, среднего роста, похожий на знаменитого хоккейного тренера Тарасова. Он был отменно вежлив, и, как мне показалось, знал меня внешне, вероятно по фотографии, помог снять пальто и пригласил в другую комнату. Ни секретаря, ни кого бы то ещё в этих двух комнатах не было.
Он, конечно, знал, что я волнуюсь перед неизвестностью и начал расспросы о здоровье. Из его вопросов сразу стало ясно, что он был полностью осведомлён обо всей моей истории, хотя и не сказал об этом прямо.
Потом расспросил о моих ближайших друзьях. Скрывать тут было нечего. Он с явным удовлетворением воспринял имя приятеля, подвезшего меня только что, не выразил никаких эмоций по поводу имени Николки, и, как мне показалось, с некоторой неприязнью услышал имя Толи Агамирова-Саца. Всё это могло и показаться, хотя едва ли – в деле наблюдения за лицами я, быть может, преуспел достаточно, возможно, благодаря каким-то своим особым наблюдательным способностям.
Дальше он спросил меня относительно моего мнения о происшедших недавно событиях в Консерватории. Тут я выразил своё искреннее удивление: я ничего не знал ни о каких особых событиях последнего времени. Мой собеседник сказал, что вообще-то ничего такого страшного в Консерватории не происходило, но ему сказали, что я хорошо знаю одного парня, который недавно попал в фокус всеобщего внимания. Тут я понял, о чём он говорил. Незадолго до этого, во время каких-то выборов, один наш студент, игравший на духовом интструменте, публично сказал, что не пойдёт голосовать за ректора Свешникова, пока ему не проедоставят лучшую комнату в общежитии Консерватории. «Мне сказали, что вы с ним хорошо знакомы», – дополнил мой собеседник. Тут я сразу успокоился и с удовольствием ему сообщил, что у него неверная информация. «Я даже не знаком с ним вообще и знаете почему? Он учился в Музыкальном училище – «Мерзляковке», а я в ЦМШ, так как в нашей школе тогда духового отделения не было». Он вроде бы даже как-то пытался немного настаивать – «мне говорили несколько человек, что вы с ним знакомы». Тут я положил конец этому сюжету и просто сказал: «Нет. У вас неверный источник информации. Да, я вспомнил теперь эту историю, которая скорее насмешила всех, но при всём том, я этого студента не знаю, знаком не был и ничего сказать, кроме всем уже хорошо известного не могу». Он меня успокоил ещё раз, что «ничего страшного в Консерватории не произошло, но вот некая группа студентов что-то там обсуждает, читает, и вот он только хотел меня спросить, что я об этом знаю или слышал?» Я повторил ещё раз то же самое, он меня поблагодарил за потраченное время, помог надеть пальто, милейшим образом распрощался, снова настоятельно попросив никому и ничего не говорить о нашем разговоре. Я пробыл в Райкоме не более получаса, но по выходе мне казалось, что был я там довольно долго.
Для чего понадобилось меня вызывать к представителю КГБ, я так и не понял. Были ли это «смотрины»? Рекомендовал ли меня ему или «им» мой приятель? Этого я никогда не узнал. Но с тех пор меня никто больше никуда и никогда не вызывал, ни о чём не спрашивал ни письменно ни устно. Никаких бумаг мой собеседник меня также не просил подписать. Так это и осталось загадкой.
Через три года, когда я уже был в аспирантуре, этот мой старый приятель сделал всё возможное, чтобы в будущем моей ноги не было в Консерватории в качестве преподавателя. Хотя полностью его план не осуществился – я был преподавателем на почасовой оплате, но не на кафедре скрипки, а на кафедре дирижирования. Михаил Никитич Тэриан заведовал кафедрой оперносимфонического дирижирования, и сделал для меня такую работу– читать лекции дирижёрам-аспирантам о технике игры на струнных инструментах – на всё то время, пока я был концертмейстером Камерного оркестра Консерватории. Знал он нас всех с детства, и общение с ним было в высшей степени приятным по-человечески, и исключительно полезным с точки зрения профессиональной. Он был знатоком квартетного и ансамблевого музицирования, что было особенно полезным для меня в те годы.
А бывшему своему приятелю я, наверное, за его «дружеское участие» в моей несостоявшейся консерваторской карьере на кафедре скрипки должен быть ещё и благодарен. Не поступи я в Большой театр, никак не мог бы в будущем работать в Метрополитен опере. Так что иногда своих неожиданных врагов нужно бы и поблагодарить…
Но, пожалуй, самым примечательным было то, что ни мой бывший соученик, считавшийся моим другом, ни моя подруга, с которой я тогда встречался и о которой речь впереди – оба они не проявили ровно никакого интереса к этому времени, которые я потратил на посещение «Райкома». Даже сегодня это совпадение кажется мне немного загадочным. А может быть нет?
* * *
В мае 1959 года мой сосед Володя Буше женился и навсегда покинул Большую Калужскую. Некоторые его приятели, иногда появлявшиеся у нас в квартире, которых я знал уже не один год, тоже обзавелись своими семьями довольно рано.
Свадьбу праздновали в квартире его невесты в Колобовском переулке на Петровке. Мы приехали с Александром Борисовичем Буше и его женой в Дом бракосочетаний, а оттуда прямо на квартиру, где теперь предстояло жить Володе. Мы были давно знакомы и с невестой и большинством её друзей, но на самой свадьбе были и новые лица. Там я познакомился со своей новой приятельницей, о которой шла речь выше. Она была дочерью профессора одного из московских ВУЗов и учительницы (как я позднее узнал – мать её была дворянского происхождения, семья которой владела до революции довольно большой земельной собственностью в Воронежской губернии). Вскоре выяснилось, что она была родственницей моей давнишней соученицы Инны Юшкевич – её брат был женат на Инне к тому времени уже около семи лет. Он был специалистом по
