Колье примадонны - Наталья Николаевна Александрова

– Ну что делать, такая уж уродилась… – говорили маме.

Хотя на самом деле мало кто обсуждал меня с мамой. Не потому, что она немедленно пресекала такие разговоры, а потому что просто некому было.

Жили мы вдвоем с мамой в маленькой однокомнатной квартире, отца я не помню. И первый раз задала я маме вопрос, где папа, когда пошла в детский сад. Мама долго думала, кусая губы, потом посмотрела мне в глаза и сказала твердо, что папы у меня нету. Ну так получилось.

Я потому так хорошо это помню, что меня поразило тогда мамино лицо. Оно было совсем чужое, незнакомое, я никогда раньше маму такой не видела.

Она тогда посмотрела на меня, заметила мое смятение, обняла и сказала, что этот вопрос мы закроем, нам и вдвоем хорошо.

Ну и ладно, нам и правда вдвоем было хорошо, так что про отца я больше не спрашивала. Однако со временем в голове моей стали возникать и другие вопросы.

Дело в том, что у нас с мамой не было никаких родственников. Вот просто от слова «совсем». Не было у меня бабушек-дедушек, не было теть и дядей, соответственно, двоюродных братьев и сестер тоже не было. Троюродных тоже.

– Так не бывает, – сказала Машка Гризодубова, когда во втором классе нам велели рассказать про свою семью.

У самой Машки была куча родни, их у родителей было пятеро. Да и каждый родитель тоже был из большой семьи, поэтому родных у нее было немерено. Но… Учительница просила рассказать о семье, и Машка принялась перечислять: Олька, Дашка, Сережка…

Минут через пять Митька Шанежкин прервал ее:

– Ты бы лучше телефонную книгу читала, там хоть фамилии есть, все-таки интереснее.

– Зачем фамилии? – удивилась Машка, она, как мы выяснили со временем, была туповата. – У нас у всех одна фамилия.

Митька поднял глаза к потолку и сказал, что его семья состоит из четырех человек: он, мама, папа и собака Менди, это сокращение от Медианы.

Щенок был породистый, и нужно было обязательно назвать его на букву «М».

– Ну и имечко! – фыркнула Машка. – Лучше, что ли, придумать не могли?

– Я хотел Машей назвать, – серьезно ответил Митька, – мама не разрешила, у нее начальница Мария Ивановна. Такая злобная, сидит в кабинете и лает, как собака из будки.

Тут, наконец, до кое-кого из детей что-то дошло, и полкласса рассмеялись. Машка ничего не поняла.

Учительница кусала губы, чтобы не расхохотаться и не уронить свой педагогический авторитет, затем посмотрела на часы и сказала, что продолжим потом. Меня про семью она больше не спрашивала, но я сама задумалась.

Почему у нас с мамой никого нету? Ну ладно, я допускаю, что у мамы тоже не было отца, но ведь мать-то у нее должна быть? Или она круглая сирота?

Что-то мне подсказало тогда, что не стоит задавать маме эти вопросы. В свое время я здорово испугалась ее чужого, помертвевшего лица.

Не было никакой соседки рядом, которая знала бы маму с детства и просветила меня. В этот дом мы переехали, когда мне было полтора года, а с соседями мама не то чтобы не дружила, но не общалась близко. То есть она всегда была с ними вежлива и меня к этому приучила, но не бегала по соседкам за солью и не звонила в дверь в праздник с пирогами. И к нам никто не звонил.

И подруг у мамы не было, то есть были знакомые, сослуживцы, но никогда не торчали у нас дома развеселые, не слишком молодые уже девицы, которые выпивали на кухне и жаловались, что их бросил очередной хахаль.

Не подумайте, что я в детстве была такая умная, это все я осознала потом, когда сидела в тоске, вспоминая нашу жизнь с мамой. То есть когда мамы уже не стало.

Я перевела дыхание, чтобы удержать спазм. Как подумаю, что мамы нет – так горло сжимает стальная рука. И дышать невозможно.

«Это спазм, – говорила доктор, – лучше бы плакала, рыдала, головой о стенку билась, тогда бы и полегчало».

Плакать не получалось. Но я научилась контролировать спазм.

Сейчас я встала и прошлась по комнате, затем осторожно приблизилась к той самой только что обнаруженной двери в стене. От движения стальная рука, сжимавшая мое горло, немного ослабела, и теперь можно сделать вдох, потом выдох, потом еще вдох…

Не думать, не думать о маме… сейчас у меня более насущные проблемы.

Я стою перед полуоткрытой дверью, за которой… за которой… за которой…

Мне очень трудно было даже мысленно произнести это ужасное слово: труп.

Но ежу понятно, что там, за этой злополучной дверью, может быть только труп.

Так, только этого мне не хватало! Вот спасибо Таньке-пьянице, устроила мне такую подлянку. За что только?

За то, тут же поняла я, что я такая невезучая. Так что Танька не виновата, это судьба у меня такая. Карма.

Первым моим побуждением было сейчас же сбежать из этой квартиры, оставив все как есть. Переночевать на вокзале, в аэропорту, да хоть в аду на раскаленной сковородке, только не оставаться здесь.

Но потом я поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Во-первых, ночевать на вокзале – это чревато. Опасно, в конце концов. Там такие личности ошиваются – мигом ограбят, разденут, последние вещи и деньги отберут, хорошо, если не прирежут. Впрочем, денег у меня и так нету.

Вот именно, куда я пойду, если нет у меня ничего, кроме вон того чемодана на колесиках, заполненного только носильными вещами – эта сволочь Раиса и половины не отдала.

Тогда, может быть, закрыть дверь, заклеить дыру в обоях и продолжать жить, как будто ничего не случилось?

Но тут же я отчетливо представила, как буду днем и ночью (особенно ночью) пристально смотреть на эту стену и думать о том, что за ней спрятано.

Да я глаз сомкнуть не смогу!

Что делать, что делать? Я снова отскочила от злополучной стены, пересекла комнату, споткнулась о старое кресло и нащупала на стене выключатель.

Яркий электрический свет залил комнату, вытеснив обманчивый свет луны. При этом свете все предметы вернули свое истинное обличье, и тут же я как будто протрезвела.

Ко мне пришла первая за эту ночь здравая мысль.

Почему я сразу поверила, что там, за этой дверью, действительно труп? Ведь труп не мог так хорошо сохраниться. Он должен был сгнить, разложиться, в конце концов, превратиться в скелет!

Для начала из-за двери должно