Бандит. Шёлк и сталь. Хочу тебя - Рия Уллу

– Я увлекаюсь шибари, – произнес он как ни в чем не бывало, начав разматывать моток, и в его голосе прозвучало что-то вроде… предвкушения? – Яркое искусство. Красивое. Хочу попробовать его на тебе.

Страх, который меня не покидал, смешался с любопытством.

«Риса, ты точно обделена мозгами.

Добровольно дать себя связать по рукам и ногам?

Но… Если, я буду слушаться, то он меня не тронет. Север ясно дал мне это понять.

Ага, скажи это своей разорванной футболке – с сарказмом отозвалось моё внутреннее я.

Как будто, он даёт мне выбор…»

Я не сопротивлялась, когда его пальцы начали работать. Не посмела. Его руки двигались с гипнотической точностью и невероятным знанием. Верёвка скользила по коже, обвивала запястья и локти, сплетая изящные, но неумолимые узлы, фиксируя мои руки.

Он оплетал меня молча, сосредоточенно, его лицо было спокойным, почти отрешённым. Каждый виток ложился идеально, подчёркивая линии тела, сковывая, но не причиняя боли. Он оплёл мою грудь поверх лифчика, стягивая, заставляя дышать чаще.

Ещё петли – на талии, на бёдрах, на лодыжках – не жёстко, но так, что любое движение было подконтрольно, ограничено, не давая сомкнуть их.

Это и правда было ужасающе красиво. Будто превращение в живой арт-объект беспомощности.

Когда он закончил, он отступил на шаг, осматривая свою работу.

– Красиво… – прошептал он, больше для себя. В его карих глазах мелькнуло удовлетворение мастера. Или владельца? Потом этот взгляд погас, снова становясь опасным. Голодным. Пожирающим. И увидев это, я поняла, что именно позволила с собой сделать…

Затем он снова приблизился. Его пальцы коснулись лифчика. Одно точное движение – и чашечки сдвинулись вниз, обнажая грудь. Его ладонь легла сверху. Он сжал одну грудь, заставив меня вскрикнуть – не только от неожиданности, но и от шока, от невыносимой интимности.

– Прекрати, – прошептала я, но в голосе не было прежней силы, только слабый протест. – Ты же сказал, что не будешь ничего со мной делать…

– Я сказал, что не буду делать с тобой ничего «плохого», если ты будешь слушаться, – поправил он меня, его губы изогнулись в ухмылке. Его большой палец провёл по соску, заставив его набухнуть, стать жёстким. – А это не плохо. Это… приятно.

Его другая рука поднялась, пальцы впились в волосы, слегка запрокинув голову. Он наклонился и его губы коснулись моей шеи. Горячие. Влажные. Я чувствовала его дыхание на коже, его язык, скользящий по чувствительной линии под ухом.

– Остановись… – Слова застряли в горле. И тут я ощутила то, что не должна была ощущать в своём положении…

Низ живота.

Тепло.

Сжатие.

Влажность.

Предательскую, постыдную влажность там, внизу.

«Нет!» – закричало сознание. «Это неправильно!».

Но тело… тело не слушалось. Оно откликалось на каждое прикосновение, на каждое движение его сильных рук, на его бархатный голос, на его абсолютную власть. Оно хотело этого. Хотело, чтобы он продолжал. Возбуждение росло, неумолимое, как прилив, смывая последние остатки сопротивления. Стыд смешивался с невыносимым, запретным удовольствием.

– Пожалуйста… – прошептала я, но это уже не было просьбой остановиться. Это был стон отчаяния от собственной слабости.

Он поднял голову, его глаза встретились с моими. Он видел. Видел мой страх, моё предательское возбуждение.

– Пожалуйста… что, Риса? – теперь его губы были в сантиметре от моих. – Пожалуйста, продолжай?

Я не ответила. Не могла. Я закрыла глаза, чувствуя, как краска заливает лицо красным. Его рука отпустила грудь, скользнула по моему животу, ниже, к краю трусиков. Пальцы зацепили резинку. Я замерла.

– Смотри на меня, – приказал он.

Я открыла глаза. Он посмотрел прямо в них и резко стянул белье, отбросив его в сторону.

– Теперь… – прошептал он, его голос стал густым, как патока. Он забрался на кровать, которая чуть прогнулась под его весом и оказался между моих дрожащих ног. Он слегка раздвинул их – настолько, насколько могли позволить верёвки. – …я покажу тебе, ещё одно искусство.

И прежде чем я успела осознать, его язык – горячий, влажный, невероятно точный – коснулся меня там, где ещё никто и никогда не касался.