Пряник для Кнута - Ольга Ивановна Коротаева
Но порадоваться этому я не успеваю, потому что теряю способность дышать от его тяжёлого и холодного взгляда.
– Я рад, что ты не влюбилась в меня, пока изображала невесту, – ледяным тоном повторяет мои слова Клим, и у меня в груди всё обрывается. Мужчина опускает взгляд на мою руку, где нет кольца, и кривит губы. – Так я хотя бы не буду ощущать себя последней сволочью из-за того, что воспользовался служебным положением. Я бы себе не простил, если бы нанёс серьёзную психологическую травму подчинённой, которая и слова поперёк не могла сказать. Но попытался, когда увидел в тебе женщину. От самого себя противно! Если хочешь, можешь подать жалобу, я отрицать домогательства не собираюсь.
Развернувшись, он стремительно идёт прочь, а я порываюсь следом.
– Клим, я не стану подавать жалобу.
Он на миг замирает и, обернувшись, добавляет:
– Не бойся. Это не повлияет на твою карьеру. Кстати, я распорядился, чтобы тебя перевели обратно в суд. Прощай, Пряник.
Входит в лифт, а за ним спешит Вадим. Двери закрываются, и я шепчу:
– Да всё не так.
Глава 24
Глава 24
С того злополучного дня проходит месяц, а мне кажется, что миновал год. Поднимаюсь под звучный мамин голос – она распевается с утра, пока жарит нам с папой яичницу. Иду умываться, а потом поглаживаю мягкую ткань пижамы, подаренной Климом. Когда я в ней, мне кажется, что я закутываюсь не в одежду, а в…
– Кольцо его сильных рук, – шепчу, открывая дверь своей комнаты.
И натыкаюсь на крадущегося мимо папу. Услышав моё бормотание, отец тут же становится серьёзным.
– Что ты сказала?
Из кухни выглядывает мама.
– Куда собрался?
– На тренировку, моя сладенькая, – неискренне тянет папа.
– Сначала поешь, – отрезает она. – В твоём организме не хватает белка!
Исчезает, а отец жалобно смотрит на меня и спрашивает:
– Она и этот сценарий вернула?
– Угу, – закрываю за собой дверь.
– Твоя мама не работает уже месяц! – закатывает он глаза. – Я сам уже скоро закукарекаю! Яичница, яичница, яичница… А-а-а!
– Очень полезна для тела и духа! – слышится со стороны кухни суровый мамин голос, а потом она кашляет и снова распевается по нотам.
– Она расстроена, – констатирую я и предлагаю: – Может, мне вернуться к себе?
– Что ты? – почти пугается папа. – Если ещё и ты уедешь, то она даже жарить яйца перестанет. Придётся питаться гоголь-моголем. Прошу, поживи с нами ещё немного!
– Хорошо, – соглашаюсь я, и он радуется.
– Идём завтракать!
Теперь отец не возражает против жареных яиц.
Поев, я переодеваюсь в костюм и бережно складываю пижаму. Она для меня дороже фамильного кольца, которое забрала Ульяна Михайловна. Потому что перстень был лишь частью прикрытия. Клим даже передал через водителя, а не надел мне на палец сам.
Да как бы он надел со сломанными руками?
Мотаю головой, чтобы избавиться от предательских мыслей о краше. Мне безумно тяжело весь этот месяц, потому что кумир, в которого была влюблена заочно, обрёл объём, аромат и даже вкус. Мне никогда не забыть нашего жаркого поцелуя, который случился в больнице.
– Я на работу, – киваю папе и целую маму в щёку. – Не скучайте.
Выхожу и спешу к остановке, скоро отходит автобус, на который надо успеть, иначе я опоздаю. Когда еду на нём, то прихожу в суд ровно за три минуты до начала рабочего дня. Но даже это не избавляет меня от ежедневных издёвок.
– Пряник! – кричит Киров, едва завидев меня в дверях. – Сегодня можешь сломать руки новому прокурору! Говорят, он не женат! Снова походишь в невестах…
Его слова тонут в дружном смехе собравшихся, а я держу лицо и иду мимо к кабинету, где готовлю документы к передаче в архив. С утра до обеда и с обеда до вечера я не вижу никого, так распорядился отдел кадров.
Лишь в обеденное время выхожу во внутренний дворик, когда все остальные идут в столовую. Все, кроме моих верных подруг. Сегодня они тоже присоединяются ко мне. Оля протягивает контейнер с малиновым пирожным.
– Бери. Я худею.
Но я знаю, что она купила сладости мне, потому что не любит малину, а я её обожаю. Беру и откусываю кусочек. Софа садится рядом и обнимает.
– Как ты, Лина? Тебе очень скучно?
– Не очень, – прожевав, отвечаю ей. – В самый раз.
– Глупости спрашиваешь, – осаживает её Амина. – Там комната два на два метра. Даже окон нет! И поговорить не с кем. Как бы ты сама себя чувствовала?
– Да хватит уже об этом, – вспыхивает Оля. – Лина пришла развеяться, а вы снова её в гроб загоняете. Давайте сменим тему! Слышали, что сегодня процесс будет вести сам Кнут?..
И осекается, воровато покосившись на меня. Софа вздыхает и укоризненно качает головой, а я говорю, не поднимая глаз:
– Наверное, интересный случай, раз Кнут сам взялся.
И вгрызаюсь в пирожное, чтобы отвлечь себя от противного сосущего чувства внутри. Мне кажется, что я на вечной диете, и этот голод постепенно иссушает меня, даже если вкусно питаюсь.
– Лина, – тихо начинает Амина. – Мы никогда не спрашивали тебя о произошедшем не потому, что нам неинтересно. Надеялись, что однажды ты нам сама всё расскажешь.
Доев пирожное, я сворачиваю контейнер и киваю.
– Когда-нибудь расскажу.
А сейчас слишком больно.
Пытаюсь уйти, но девочки не отпускают. Оля, повиснув на моей руке, смотрит умоляюще.
– Спаси меня! Я уже чего только не надумала. Расскажи, как всё было. Ну пожалуйста!
– Мы сдерживали её сколько могли, – с улыбкой поясняет Софа.
– Помимо того, что обо мне говорят, рассказывать нечего, – пожимаю плечами.
– То есть это всё правда? – оживляется Оля и сажает меня обратно на лавочку, довольная, что сегодня её «взятка» сработала и я разговорилась. Она хватается за голову. – О-а-о-а! Ты раздевала кумира? Кормила его? Как я тебе завидую!..
– Так что случилось-то? – оттеснив её, интересуется Амина. – Почему он отказался от твоей помощи? Зачем снова перевёл в суд? Вадим говорил, что вы хорошо ладили.
– Клим признался, что заигрался, – тихо отвечаю им, ощущая, как к глазам подступают слёзы. –
