Исповедь дьявола - Софи Баунт
– О как, – вскидывает он невидимые брови. – У нее посетителей больше, чем у Сталина.
– Правда? Вы давно здесь работаете?
– Прилично.
– И Элла все эти годы молчит?
– Угу.
– Она похожа на труп, – беспомощно выдыхаю я. – Не просто молчит, а совсем ни на что не реагирует, сидит с расфокусированным взглядом.
– Хуже всего наблюдать ее мужа, – неожиданно добавляет Буйвол. – Он… короче, периодически я видел, как он сидит перед Эллой на коленях и рыдает, целуя ее руки, а она продолжает смотреть в одну точку.
– Очень жаль Василия, – качаю головой, представляя описанную картину.
И Лео жаль. Мне приходилось наблюдать, как он навещал свою мать, как пытался найти в ее потухших глазах искру жизни, а видел лишь пустую оболочку. Элла провалилась вглубь себя, стала безмолвным призраком.
Одно дело, когда близкий человек покидает нас окончательно, и совсем другое, когда он перед нами, но смотрит, как незнакомец.
Особенно если это твоя мать.
Мой новый товарищ задумчиво говорит:
– Элла всегда молчит. Она не реагирует, когда ее толкают другие пациенты; когда ее пытаются унизить или посмеяться над ней; не реагирует на своих родственников, не реагирует на боль… Она закрылась от мира и делает вид, что его не существует, но… по ночам она плачет. Впрочем, как и большинство из нас.
Буйвол уходит прежде, чем я успеваю ответить. Словно его и не было. А я сошла с ума и общалась сама с собой.
Около минуты я стою неподвижно. Смотрю в никуда. Адриан увлечен игрой на скрипке, и я решаю его не отвлекать своим присутствием. Опускаюсь за свободный стол у двери.
Мелодия вибрирует в воздухе. Сладкая. Глубокая. Чистая. Мне хочется слушать игру Адриана вечно, но образ матери Лео не дает расслабиться.
Весь день молчит… ночью плачет.
Слова санитара цепляются за что-то глубоко внутри и выворачивают душу наизнанку. Что же происходит с Эллой? Окончательно ли она потерялась в своем разуме или есть способ ее вернуть?
Я решаю, что не буду ждать Адриана и сама дойду до палаты Эллы. Раз уж добралась до старого корпуса, то в новом точно разберусь.
***
Выйдя из столовой, я и опомниться не успеваю, что происходит. Мне казалось, что коридор пуст, ни души, – но кто-то вмиг хватает меня за руку и затягивает в палату за пару секунд.
Я и ойкнуть не успеваю.
Мне зажимают рот!
Ладонь похитителя таранит нос запахом кошачьего корма, и неясно: хозяин руки его сам ест или по клинике бродят животные.
Дверь захлопывается.
Передо мной вылупляются еще два парня. Я округляю глаза, а потом задираю голову, рассматривая того, кто меня держит. Их всех я уже видела. Последний раз, когда приходила в психиатрическую клинику, они втроем перегородили мне дорогу, но не тронули. Лишь изучали, словно диковинную бабочку. Один из их банды – та мумия из коридора, но этот парень сам едва на ногах держится. Угрозы от него не чувствуется. При особом желании даже я сломаю ему руку, ибо он тонкий и щуплый, упадет и рассыплется. Зато другие выглядят крепко. Мне с ними не справиться.
Прекрасно!
Три мужика-психа.
И я заперта с ними в одной палате.
Твою ж мать! Почему каждую неделю я попадаю в задницу, масштаб которой простирается до Луны? Изо дня в день я, как крыса, бегаю по лабиринту, натыкаясь на новые катастрофы, а выхода из кошмара все не видно…
Пока один парень зажимает мне рот, два других с интересом наблюдают мои попытки вырваться из рук их накачанного друга.
– Спокойно, – выговаривает парень в очках и с разрезанным, как у змеи, языком (товарищи и называют его Змеем). – Мы тебя не обидим.
И берет с тумбочки веревку!
Мне связывают руки.
О да, после слов: «Мы тебя не обидим» – людей связывают! Это же логично!
– Обещай не кричать, и мы не засунем тряпку тебе в рот, – предупреждает Змей.
Другой парень толкает меня на пыльную кровать.
В этой комнате хоть кто-то убирает?
Господи, меня схватили какие-то маньяки, а я думаю о работе уборщиц клиники? Может, самой еще пыль протереть?
Подождите, не убивайте! Тут пятно. Я вытру!
Совсем рехнулась…
Палата с виду чистая. Явно водятся обитатели. Правда, судя по вещам, которые лежат только на кровати слева (носки, халат и роман Достоевского «Преступление и наказание»), житель всего один.
– Чего вы хотите? – как можно спокойнее спрашиваю я, хотя сердце колотится.
Бешено!
Они втроем возвышаются надо мной. Сверлят взглядами. Я сглатываю ком в горле и продолжаю повторять себе, что кто-то из персонала скоро явится и спасет меня. Однако с каждой минутой в это верится труднее.
– От тебя? Ничего, – пожимает плечами Змей. – Отпустим, как только Крецу примет условия.
В отличие от других, он в черно-красной толстовке с капюшоном. И в джинсах. Его соратники в белых штанах и рубашке, как все пациенты.
– Это бунт? – поражаюсь я. – И я заложница? А никого другого не нашлось?!
Господи, ну хоть не насиловать собрались, и на том спасибо!
– За тебя он больше испугается, – усмехается Змей и склоняется надо мной. В его носу блестит сережка. – Ты подружка его сына. Да и одно дело, когда пациент напал на пациента, а другое – когда по больнице шастает кто попало, и психи берут их в заложники. В клинике жесткий бардак. Иону за это прилетит, если кто-то узнает.
Мне хочется истерично смеяться, несмотря на плачевность моего положения.
Бардак? Ха! Серьезно?
Нет, здесь анархия!
– И какие условия? – дипломатично интересуюсь я. – На что он должен согласиться?
Губы Змея растягиваются в хищный оскал, но не такой, как у дикого зверя, а скорее как у задумавшего пакость домашнего кота. Из-под черного капюшона выпадает соломенная челка, прячет синий глаз. Змей чересчур спокоен для человека, взявшего заложника.
Он совсем не боится последствий?
Парень, который меня держал, опускается рядом на корточки и скользит взглядом по моим бедрам.
– Слушай, – говорит он Змею, – у меня года два девчонки не было. Раз уж взяли…
Ага, порадовалась раньше времени.
– Только попробуй, Тамутис, и я сам тебя трахну, – строго парирует Змей. – У нас есть цель. И план.
– Да брось, смотри какая, – похабно косится на меня Тамутис, а потом нюхает мое колено, добавляя: – И пахнет охрененно.
Змей достает из-под матраса пистолет.
Я замираю, чувствуя дрожь, но дуло на меня никто не наводит… пока что.
– Да я вообще не такой! Я только потрогаю, – обещает извращенец, – а там и сама захочет.
– Трогать ее будем, если Крецу
