Кровь зимы - Екатерина Насута
Гончая чует ту, иную силу, даже каплю.
Даже полкапли.
— Ищи, девочка, — голос командира ласков. — Давай… вот так. А ты не дёргайся, ничего она не сделает.
Говорят, они чуют всё.
И страх.
И ненависть.
И то, что душа начала меняться. Если страх с ненавистью ещё простят, то при малейшем подозрении на перемены, синеватые стальные клыки просто вцепятся в глотку.
Гончая чихнула и заворчала.
— Тише, девочка… мне тут тоже не нравится. Что скажешь?
А ещё говорят, что погонщика связывают с тварью особым словом. И это слово позволяет ему понимать… всё понимать… а те, в чьих жилах течет Велесова кровь, и вовсе способны видеть глазами тварей, слышать ушами их и даже, при нужде, самим оборачиваться.
В последнее Кая не слишком верила.
— Вот так, умница… не он?
— Я…
— Кто здесь ещё?
— Никого!
— Кто…
— Никого, — голос Корноухого сиплый. — Нет здесь никого… это моя нора! Моя!
Цок-цок…
— Может, я и приводил сюда… баб приводил! Но давно! Раньше!
— Врать нехорошо. Клим, выведи его. Передай Рудому. Но чтоб аккуратно. Узнаю, что вы за старое взялись, разговор иным будет.
— Да, командир…
— Я сказал. Серьезно, Клим. Чтоб ни царапины, ни синяка. Ясно?
— А…
— Пакуйте. В храме побеседуем.
Странный он.
Не то, чтобы Кае случалось встречаться с волхвами. Скорее наоборот, вся её предыдущая жизнь была построена так, чтобы не встречаться с волхвами. Но ведь всё равно странный.
Цок-цок…
— Что, девочка? Тоже чуешь? — а вот когда Клим ушёл, что-то снова изменилось. — Согласен. Это не остатки запаха из-за стены… это другое…
Тихое ворчание стало ответом.
— Спокойно. Давай вдвоём поработаем… ты да я… не спеши. Вот, умница…
Кая задержала дыхание.
Поможет?
Или…
Цок…
Кая теперь слышала не только это цоконье, когтей о камень, но и дыхание тех двоих. И стук их сердец. Такой ровный и… одновременный? Нет, у гончей сердце стучит быстрее человеческого, чаще. Однако при этом оба ритма сплетаются в один рисунок.
Даже красиво.
— Аккуратно… и что у нас здесь?
Найдут?
Найдут… и что тогда? Бежать? Некуда. Сейчас… нет. Дышать. Ровно. Спокойно… думать… что придумать? Она… документов нет. Странно, что у Корноухого есть.
Или не странно?
Если он родился там? Выше. Дальше. Где горят газовые фонари, а полицейские автоматоны следят за порядком. Где у людей есть дом, сад и розы в кадке…
Цок-цок. И ближе. Ближе. Тварь кружит по норе. А человек стоит. Смотрит? Наверняка. Глаз не спускает. Кая бы точно не спускала.
— И тут… надо же… неплохо. Вот знаешь, что меня удивляет? — голос тихий, ласковый даже. — Откуда тебе знать? Ты ж тварь бессловесная, но тем и лучше. Никому не расскажешь, что крамолу несу. Так вот…
Дверь хлопнула. Уходят? В коридор? Дальше? Но голос все одно слышен.
— Если отрешиться от нищеты, которая здесь повсюду, то…
Цок-цок.
— Мы увидим вполне добротные здания. Обрати внимание, насколько толстые здесь стены. Надёжные. Сквозь них дыхание зимы не ощущается. А внутри? Сколько здесь комнат? Две? Три? Пять? Даже сказать сложно.
Кая и сама не могла бы ответить на этот вопрос.
Вообще в Трущобах не принято было задавать вопросы. Но кажется, не только в Трущобах, если этот разговаривает с гончей.
— Остальные завалены хламом, будто и не нужны… но дальше по коридору другие двери, за ними другие квартиры. Много квартир и много комнат. А человек вот один. И ведь не единичный случай. И знаешь, о чём это заставляет думать?
Тихое рычание было ответом.
— Правильно. О том, что когда-то, возможно, совсем недавно, здесь было куда больше людей.
Кая замерла.
— Чем ближе к стене, тем больше этой вот пустоты… что-то занимают вольники, что-то стража. Но в остальном… эти крысиные норы просто существуют. Стоят себе. Памятью. Предупреждением.
Рычание изменилось.
— Туда? — уточнил волхв. А потом Кая вдруг поняла, что они рядом. Вот совсем рядом. Что, пока она слушала этот голос, мягкий, вкрадчивый, волхв со своей тварью сумели подобраться к её убежищу. — Тут…
И сверху заскрежетало.
И звук этот резанул по нервам. Первым порывом было — бежать. Но куда? Стены и вправду плотные. Не прорвёшься.
