Там, где живут цветы - Анна Полякова
Ага. Хвалит. Не то что ты. Вечно то ему не солено, то без приправ, то недожарено. Вон и жаркое великолепное вышло, а ему просто - «неплохо».
Светозара ела, помалкивала. Не влезала в диалог. И то хорошо. Видать все думает, как Итана то приручить. Глаз на него давно положила. Ну да мне то что с того. Я Итана хорошо знаю, он на такую лицемерку и не покусится даже.
Хотелось съязвить что нибудь особо болезненное. Не стала. Смысл то какой? Только хуже сделаю, и так вон он эмоциональный раскол налицо с приездом этой важной цыпы. Кто такова? Любопытство жгло пуще каленого железа, но гордость не позволяла ни вопросы о ней задать ни идти разведывать туда. Ноги там моей не будет! Решено. Нечего мне себя ещё больше в лужу горя садить, итак сколько за плечами уже пройдено…
Спать легли пораньше, оно ж как - завтра дела предстоят великие! Помогать принцессе новоиспеченной всем городком надобно.
Яромир даже не прикоснулся. Совсем. Обняв руками себя, забылась тревожным сном. Но уснуть не могла долго, лежала, а сердце гулко билось где то в груди, умирая. Видимо, вот оно. Так и умирает любовь. Даже самая святая и великая.
Глава 2 Сердце вдребезги.
Глава 2 Сердце вдребезги.
Утро заглянуло сквозь небольшие окошечки трейлера вместе с тёплыми лучами просыпающегося солнышка, что упали напрямик на дощатый пол. Свежий ветерок шевелил кружевные занавески, принося запах ещё туманной влаги и росы.
Я потянулась. Просыпаться совершенно не хотелось. Тело ломило, будто вчера его выбивали как пыльный матрас. С чего бы это? Вроде ничего такого не делала. Прислушалась к себе. Внутри разворачивалось гнетущее, тяжёлое чувство какой-то неотвратимой утраты. Хотелось зарыться в одеяло, плакать и ничего, абсолютно ничего не делать. Состояние, будто из меня вынули что-то очень нужное, очень дорогое и ценное. И вынули без спроса, без подготовки, без моего на то согласия…
Открыла глаза. Мужа рядом уже не было. На кухоньке бренчала посуда.
Ха! Неужели решил ни свет ни заря бежать к этой курице. Чтоб ей пусто было. Встала — тело отказывалось двигаться. Прошлёпала босыми ногами до ванной комнатки, умылась, почистила зубы.
Вышла на кухню, собираясь по привычке готовить завтрак. Посмотрела. Яромир сидел и уже вполне себе самостоятельно завтракал. Увидев меня, кинул:
— Доброе утро, засоня. Я уже сам поел. Сегодня дел много. Обед сложил тоже.
На столе стояли контейнеры с едой. Видимо, с вчерашним жарким. Одно радует — Итан истинно будет рад.
— Ну всё, я побежал, — как-то слишком бодро заявил муж, поцеловал мимоходом в щёку, сложил еду и, насвистывая, двинулся, видимо, покорять мир. Не иначе. Такого воодушевления я в нём вообще не припомнила. Постояла, подумала. Нет. Точно не помню. Даже перед свадьбой.
Дыхание перехватило от сдерживаемого гнева. Но, сдержавшись, кисло улыбнулась и пожелала:
— Удачи!
Села за стол. Меня встретили грязная тарелка, недопитый кофе, крошки… Обхватив голову двумя руками, терзаемая раздирающими сердце мыслями и предчувствиями, выпустила на волю свою боль. Слёзы потекли тягучими ручьями разбавленной соли. Под руку поднырнула Мурка, урча и ласкаясь — хотела получить утреннюю дозу ласки. Машинально погладив плюшевую шёрстку, почесав за ушком, опустила с горестным всхлипом руку на колени. Мурка тёрлась. Что ей, меховушке? Какие страдания? Сыта, приголублена. Как сыр в масле. А у меня трагедия. И как выплеснуть-то?!
Собралась, скоро оделась. Вышла. Посуда так и осталась стоять. Пусть сестрица в кои-то веки за любимым братцем поухаживает, всё ж семья как никак.
Спустилась по склону, заросшему жёлтыми лютиками и разнотравьем, прошла по краю предгорья, далее через мелкий лесок и вышла на окраине у городишка. Наш вагончик стоял на самом выезде. Навстречу бросилась мохнатая, повизгивающая от радости собачонка. Поймала на руки, почесала пузо. Та давай вырываться и облизывать всё, до чего дотянется мокрый шершавый язык.
— Всё! Ну перестань, Джеки! Кому сказала!
Опустив на землю, ускорила шаг — хотелось скорее к подруге, излить боль души. Она всегда меня поддерживала. Живот в подтверждение зычно заурчал. Хотелось отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Сейчас меня заботит совсем иное.
Интересно, Марта встала уже или нет.
Постучавшись в дверь дома-вагончика, не дожидаясь ответа, зашла.
— Марта! Марта, это я. Ты дома? — крикнула погромче, а то с неё станется быть и не одной, например.
С глубины донеслось протяжное мычание.
Странно. Что она там делает?
Прошла на звук, приоткрыла осторожно дверь.
Картина маслом. Марта, прыгая на одной ноге, с огромными бигудями по всей голове, в одном лифчике пыталась натянуть чулок. Тот не поддавался, уворачиваясь из цепких пальчиков, увенчанных длинными ярко-розовыми когтищами, как у упыря. Картина была до того смешной, что я рассмеялась от всей души, ухохатываясь до коликов в животе.
— Чего ржёшь?! Лучше бы помогла! — обиженно просопела подруженция. — Видишь, у меня ногти!
— Вижу… у-у-у… — утирая слёзы, проговорила я. Новый приступ смеха сотряс маленький уютный вагончик, увитый цветочными шапками.
— А ты это, когти-то с вампира сняла что ли? И где нашла такой яркий цвет лака? Это тот, который ты купила выкрасить забор, да? — я уже не могла смеяться, живот болел жуть как, воздуха почти не осталось. Слёзы заливали лицо. Это да. Даже моя драма ушла на второй план после увиденного. В комнатушку пролезла Джеки и начала заливисто гавкать в унисон моему смеху.
— Между прочим, кроме тебя об этом никто не знает! А что делать, если у госпожи Жу нет нужного оттенка?! А в столице, между прочим, это последний писк!
— Последний… ха-ха-ха… писк? Это да, писк, допустим, действительно может быть последним. Умрёшь от смеха!
Подруга, сдув выбившийся от попрыгунческих усилий локон, разъярённо смотрела в ответ. Локон не хотел никак возвращаться обратно в бигудину. Повторная попытка приструнить его ни к чему не привела. Раздухарившись, она чуть сильнее натянула лосины и с радостным:
— Фух! — выпрямилась и встала. Повернулась вокруг своей оси. — Зацени, а!
— Мне кажется, или это на два размера меньше, чем нужно? — заметила я.
— Да что ты понимаешь вообще! Смотри, как живот утянуло! А бёдра! — тряхнув головой для пущей убедительности, она выставила ножку.
Фшу-у-ух. Бигудина спланировала с головы словно выпущенный из пращи камень.
— Вот чёрт! Ещё рано! — и резво нагнулась
