Андреа Дзандзотто
На плоскогорье
Рассказы и прозаические сочинения (1942–1954), а также неизданные ранние произведения
Носорог
2025
Andrea Zanzotto
Sull’altopiano
Перевод Анны Ямпольской
Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo per la traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano / Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке, предоставленной Министерством иностранных дел и международного сотрудничества Италии
© ООО «Теллер Паблишинг», издание на русском языке, 2025
* * *
Кармеле и Джованни[1]
СИНЬОРЫ[2]
Аугуста (1952)
Вот и история Аугусты подходит к концу, могильщик бросает на гроб последние лопаты земли; пришедшие проводить ее немногочисленные подруги мыслями уже в ближайшей остерии, где их ждет стаканчик вина. Аугуста была совсем старая, но не сидела сложа руки: все знали, что она охотно трудится дома, часами возится с горами белья, шьет да штопает — молча или негромко читая молитвы. А когда наступал час обеда или ужина, без капризов съедала все, что ставили на стол, — глядя на нее, даже самые нищие вспоминали о собственном достоинстве и силе духа. У Аугусты ничего не было, да ей ничего и не было нужно: получая подарки, она сразу передаривала их чужим деткам. В городе у нее жили дальние родственники, еле сводившие концы с концами, — вот за них она волновалась, ради них осмеливалась попросить не только еды, но и немного денег за длившийся десять часов рабочий день. Аугуста поднимала голову и, глядя перед собой подслеповатыми глазами, часто моргая, почти стыдясь, называла до смешного мизерную сумму — обычно ей давали больше, радуясь необременительной возможности проявить щедрость. Аугуста отказывалась, но потом уступала — и все ради родни. Состарившись, она стала работать хуже: прежде ловкие руки не слушались, зрение угасало. Было неловко указывать ей на ошибки, потому что она страшно переживала: принималась бормотать, краснела, надолго замирала, понурившись и зажмурив глаза.
Во время войны, когда все бежали, она осталась одна сторожить хозяйский дом. Явился немец, принялся ей угрожать, ткнул автоматом и дал три минуты на то, чтобы собрать нехитрые пожитки. Стуча зубами, Аугуста металась по кухне, как испуганная наседка, а в результате взяла только зонтик. Тем временем под мрачным августовским солнцем немец методично поджигал дом. Люди пожалели Аугусту, дали ей одежду и самое необходимое, но после случившегося подходящее жилье она не нашла. Одну зиму ночевала на каком-то чердаке, где ее и нашли без чувств; там было до того холодно, что вода в тазике и кувшине замерзала, а крыша была такая низкая, что даже невысокая Аугуста постоянно стукалась о балки. Она боялась темноты, боялась до ужаса: этот страх преследовал ее все последние годы. В войну, во время затемнения ей приходилось ходить с маленьким фонарем со шторкой: однажды он погас, Аугуста растерялась, не могла сдвинуться с места, пока не заметила прохожего, к которому обратилась за помощью. Вечер был пасмурный и дождливый, прохожий приблизился, взглянул на Аугусту, понял, что перед ним старуха, и бросил ее стоять, где была, грубо обругав на прощание. Поняв, что помощи ждать неоткуда, она собралась с духом и, стараясь за что-нибудь уцепиться, в холодном поту кое-как добралась до дома, хотя не было видно ни зги, — она вымокла под дождем и вдобавок чуть не свалилась в речку. Аугуста часто вспоминала это происшествие, одно из самых кошмарных в ее жизни: в темноте она увидела то, чего прежде не замечала, — мир, где царит полный мрак и звучат непристойные слова, — куда более жестокий, чем мир, в котором немцы поджигают дома.
Впрочем, в последнее время Аугуста не могла нарадоваться: она все же подыскала удобную чистую комнатку и не упускала случая поблагодарить за это судьбу и людей. Теперь помимо полусумрака улиц в ее жизни появились беленые стены, керосинка, столик, молитвенник. Но и этот свет оказался коварным: однажды Аугуста склонилась над лампой и волосы опалились. Поэтому в душе она мечтала, чтобы в комнату провели электричество. Да и место было не ахти: рядом вонючая речка, громко орут пьяные, после каждого дождя на дороге глубокие лужи. И все же Аугусте, несмотря на горький опыт последних лет, было бы стыдно признать, что она усомнилась в справедливом устройстве мира. Она шла по жизни, словно выполняя обязанность, от которой нельзя отказаться, и в то же время как будто рассеянно. Аугусте был незнаком ядовитый вкус одиночества, хотя, когда в пожаре сгорели дорогие ей вещи (предметы, напоминавшие о маме, книжка, которой ее наградили в школе, стул, казавшийся настоящим креслом), в сердце возникла пустота, из-за которой бывало трудно дышать.
Мир Аугусты населяли герои ее светлых фантазий — наверное, поэтому ей никогда не хотелось выйти замуж. Об этой стороне ее жизни знали мало. В последние годы к ней проявлял интерес бродячий торговец, ее ровесник, живший в горах. Увидев ее в гостях и узнав о ее трудолюбии, он подумал, что от такой женщины в доме будет польза, а сам он наконец-то отдохнет. Но он так и не попытался воплотить свои намерения — которые Аугуста, между прочим, сочла почти грешными — и вновь пустился бродить по окрестностям. Однажды он стал жертвой необычного происшествия и дал интервью вечерней газете.
О юности Аугусты знали и того меньше. Некоторые припоминали мужчину, тоже бродячего торговца, болтливого и самоуверенного: он запудрил ей мозги и пропал. Знали только, что он живет где-то на берегу далекой речки Кормор и всегда носит желтые ботинки. Какой отзвук оставили эти события в душе Аугусты, одному богу известно; возможно, два жениха, похороненные под слоем стежков, из-за которых она постепенно ослепла и ослабела, нет-нет да и вырастали у нее за спиной — забавный призрак с вечерней газетой в руках, в которой интервью подчеркнуто красным, и самоуверенный призрак в блестящих желтых ботинках.
Ах, как же ошиблись эти господа, потеряв из виду Аугусту и позволив ей поставить на них крест! Видели бы они, как в воскресенье, после полудня, она неспешно шла на службу в церковь! Хрупкая, сутулая, аккуратно уложенные седые волосы, длинное черное с отливом пальто, глаза на ярком
