Глава 1. Развод перед всей стаей
Я поняла, что Рейнар привёл меня в зал Совета не для разговора, ещё до того, как увидела белую ленту развода на дубовом столе.
Она лежала между двумя серебряными чашами — тонкая, безупречно выглаженная, с вышитым знаком нашей стаи. Такие ленты не доставали просто так. Их не клали перед женщиной, которую хотели выслушать. Их не касались без свидетелей, потому что каждый стежок на белой ткани означал: связь, признанная луной, должна быть разорвана не в тишине спальни, не за закрытыми дверями, а там, где потом никто не сможет сделать вид, будто ничего не случилось.
В зале было слишком много людей.
Старейшины сидели полукругом у высокого окна. Серые меховые накидки на их плечах казались тяжелее камня, лица — спокойнее зимнего льда. Вдоль стен стояли воины стаи. Они не смотрели прямо на меня, но я чувствовала каждый взгляд: быстрый, жадный, сочувствующий, злой, равнодушный. Женщины из ближнего круга альфы шептались так тихо, что слов было не разобрать, зато общий смысл и без слов бил по коже.
Её всё-таки убрали.
Не удержалась.
Не родила наследника.
Не смогла стать настоящей парой альфы.
Я шла по тёмным доскам пола и слышала, как под каблуками глухо отзывается старое дерево. Когда-то я впервые вошла в этот зал в свадебном платье: с дрожью в пальцах, с горлом, полным несказанных слов, и с Рейнаром рядом. Тогда он держал мою руку так крепко, будто готов был спорить со всем миром за право назвать меня своей.
Сейчас он стоял у стола один.
Нет. Не один.
Рядом с ним была Селеста.
Я увидела её сразу, хотя сначала очень старалась не смотреть. Тонкая, светлая, в платье цвета утреннего инея, с мягко уложенными волосами и цепочкой на шее — не слишком роскошной, но достаточно дорогой, чтобы все поняли: ей позволили надеть подарок альфы. Она держала руки сложенными на животе, чуть ниже груди, как держат их женщины, привыкшие казаться хрупкими и беззащитными. Только глаза у неё не были хрупкими. В них жила спокойная уверенность той, кто уже знала итог.
Рейнар смотрел на меня.
Властный, высокий, почти неподвижный. Чёрные волосы были перехвачены у затылка кожаным ремешком, на скуле темнела тень, будто он не спал ночь или ударился в тренировочном кругу. Но если он и устал, то не настолько, чтобы передумать.
Я остановилась перед столом.
— Ты велел мне прийти, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я пришла.
Никто не шелохнулся.
За окнами кружил редкий снег. Вечерное небо над крепостью стаи было низким, мутно-синим, и в этом свете серебряная чаша на столе казалась почти чёрной внутри. Я почему-то смотрела именно туда, на пустую глубину чаши, а не на ленту. Смотреть на ленту было труднее.
Рейнар опустил взгляд к моим рукам.
Я сразу поняла почему.
На безымянном пальце всё ещё было кольцо пары альфы — широкое, с тёмным камнем, который когда-то согревался от его ладони. Три года я носила это кольцо. Три года училась ходить рядом с ним, принимать чужие поклоны, выслушивать чужие просьбы, улыбаться, когда хотелось уйти в самый дальний угол дома и закрыть за собой дверь. Три года я верила, что если рядом с сильным мужчиной мне не всегда дают голос, то однажды он всё равно услышит меня сам.
Глупая надежда. Упрямая. Женская.
— Мира, — произнёс Рейнар.
От моего имени в его устах по залу будто прошла волна. Не потому, что оно было особенным. Просто он сказал его не как муж. Не как мужчина, который ночью умел касаться моего плеча в темноте и спрашивать, не холодно ли мне. Он сказал его так, как альфа произносит имя того, кому сейчас объявит решение.
— Сегодня Совет собран по моему требованию, — продолжил он. — Я объявляю о расторжении брачного союза.
Селеста едва заметно опустила ресницы.
Мне показалось, что пол под ногами накренился. Не сильно, почти незаметно. Так бывает, когда долго стоишь у реки и вдруг понимаешь, что берег осыпается прямо под подошвой. Ты ещё на месте. Ещё держишься. Но земля уже уходит.
В зале кто-то тихо вдохнул.
Я не позволила себе повернуть голову. Если бы увидела на чьём-то лице жалость, могла бы не выдержать. А я не хотела падать перед ними. Не хотела дарить Селесте эту маленькую победу.
— По какой причине? — спросила я.
Старейшина Варон, сидевший ближе всех к столу, чуть приподнял брови. Видимо, от меня ждали молчания. Или слёз. Или того удобного женского смирения, которое всегда так любят мужчины, когда уже всё решили без тебя.
Рейнар помедлил.
Это промедление ударило сильнее самих слов. Значит, причина была готова. Значит, он повторял её в уме. Может быть, не один раз.
— Союз не дал стае наследника, — сказал он наконец.
Вот и всё.
Три года моей жизни уместились в одну холодную фразу.
Я вспомнила все ночи, когда лежала без сна рядом с ним, пока за стенами выл ветер. Вспомнила, как старшие женщины стаи смотрели на мой живот, будто он принадлежал не мне, а общему ожиданию. Как приносили новые ленты, новые платья, новые советы, как улыбались губами и считали месяцы глазами. Как Рейнар сначала отмахивался от разговоров, потом становился молчаливее, потом всё чаще задерживался на Совете, в дозорах, на охоте, где угодно, только не дома.
А потом появилась Селеста.
Сначала как дальняя родственница одного из старейшин. Потом как гостья при дворе стаи. Потом как женщина, которая умела оказаться рядом в нужную минуту: подать плащ, произнести мягкое слово, склонить голову именно так, чтобы у мужчины возникло желание её защитить.
— Только поэтому? — спросила я.
Селеста подняла глаза. На миг в них мелькнуло раздражение, но она тут же спрятала его под печальной улыбкой.
Рейнар ответил не сразу.
— Мира, не превращай это в позор.
Я даже не сразу поняла, что он сказал. Слова дошли медленно, как зимняя вода под лёд. Не превращай это в позор. Будто позор начался не с белой ленты на столе. Не с того, что меня вызвали при всей стае. Не с того, что женщина, занявшая моё место, стояла рядом с ним ещё до того, как с моей руки сняли кольцо.
— Это я превращаю? — тихо переспросила
