напоказ. Просто надел плащ и взялся за дверь.
У самого порога остановился.
— Завтра я привезу доски для верхнего окна.
— Привези.
— И гвозди.
— Гвозди тоже.
— А если Клык снова скажет, что держу криво?
— Значит, держишь криво.
Рейнар улыбнулся.
Совсем немного.
Но на этот раз улыбка не ранила. Она легла в вечер спокойно, как ещё один небольшой огонёк.
— Доброй ночи, Мира.
— Доброй ночи, Рейнар.
Он вышел.
Я закрыла дверь, но не задвинула засов сразу. Постояла, слушая, как его шаги уходят по снегу. Потом всё же закрыла — не от него, а для дома, для тепла, для детей, которые наверху впервые спали не как беглецы.
В очаге горел ровный огонь. На стойке стояли чашки. В деревянной чаше лежали два кольца и не спорили больше с настоящим. Письмо Эрины было убрано рядом с решением общего круга. Родовая печать чайного дома тихо серебрилась в свете углей.
Я прошла к окну.
Снаружи снег падал мягко, без ветра. Над крыльцом покачивалась старая вывеска: чашка с паром и полумесяц. В окнах чайного дома горел тёплый свет. Он ложился на снег, на рябину, на новые ступени, на следы, которые теперь вели не только к порогу, но и от него — свободно, без страха.
Наверху во сне что-то пробормотал Тал. Потом тихо звякнула его банка. Лисса сонно шепнула ему, чтобы не шумел. Клык заворчал. Ран фыркнул почти по-волчьи. И снова стало тихо.
Я улыбнулась.
Когда-то мне оставили этот дом как насмешку. А теперь в его окнах горел свет для всех, кого однажды назвали лишними. И я больше не была лишней. Я была дома.
