Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр
Наверное, поэтому ответить было труднее.
— Уже нет, — сказала я.
Ложь прозвучала почти правдой.
Обряд закончился быстро. Слишком быстро для того, что забирало у меня имя, дом и место в жизни. Варон объявил союз расторгнутым. Кто-то склонил головы. Кто-то тут же начал перешёптываться. Селеста шагнула ближе к Рейнару, и он не отстранился.
Я стояла перед ними ещё несколько мгновений, потому что не знала, куда теперь деть руки. Раньше, рядом с Рейнаром, я всегда знала, как держаться. Он входил в зал — я шла на полшага позади. Он садился во главе стола — моё место было справа. Он говорил — я слушала. Он молчал — я понимала, когда нельзя задавать вопросы.
Теперь этих правил больше не было.
И впервые за долгое время мне стало ясно: если прежние правила исчезли, значит, кто-то должен придумать новые.
Я повернулась к Варону.
— Ключи.
Старейшина моргнул.
— Что?
— Ключи от чайного дома, — повторила я. — Если стая передаёт мне строение, значит, у строения есть ключи. Или вы хотели вручить мне только название?
Несколько женщин у стены переглянулись. В чьих-то глазах мелькнуло удивление. Рейнар смотрел на меня так, будто тоже не ожидал этого вопроса.
Варон медленно опустил руку в складки накидки и достал связку. Три ключа на потемневшем кольце. Старые, грубые, с разными бородками. Один был длинный, почти чёрный, второй — медный, с вытертым узором, третий — маленький, будто от шкатулки или внутренней двери.
Он положил их на стол, но я не стала ждать, пока кто-нибудь передаст мне их как милость. Сама взяла связку. Металл оказался ледяным.
— Мои вещи из главного дома? — спросила я.
Рейнар ответил раньше Варона:
— Их соберут и привезут.
— Нет. Я соберу сама.
— Сейчас ночь.
— Не такая глубокая, чтобы мне нельзя было забрать своё.
Селеста вдруг заговорила:
— Мира, может быть, не стоит сегодня? Все устали, ты тоже. Завтра служанки аккуратно сложат…
— Я не оставлю свои вещи в доме, где мне больше не рады, — сказала я, не повышая голоса. — И не позволю чужим рукам выбирать, что из моей жизни достойно поехать со мной, а что можно выбросить.
Она замолчала. Рейнар смотрел на меня долго, потом кивнул одному из воинов у двери.
— Проводить.
— Не нужно, — сказала я.
— Это не просьба.
Вот теперь в голосе снова был альфа. Привычный. Тот, перед которым люди склоняли головы.
Но я больше не была его женой.
И эта мысль, страшная минуту назад, вдруг дала мне кусочек воздуха.
— Тогда пусть проводят до ворот главного дома, — сказала я. — Дальше я сама.
Рейнар хотел возразить, но Варон сухо кашлянул:
— Обряд завершён. Решение утверждено. Лишние споры сегодня ни к чему.
Лишние. Удивительно, как быстро некоторые слова находят себе место.
Я забрала ключи, развернулась и пошла к выходу. Никто не остановил меня. Только у самых дверей я услышала, как Селеста очень тихо, почти неслышно, сказала:
— Она ещё не понимает, что этот дом её сломает.
Я могла бы сделать вид, что не расслышала. Могла бы уйти красиво и гордо. Но что-то во мне зацепилось за эти слова — не обидой даже, а странным холодным любопытством.
Я остановилась и обернулась.
— Тогда тебе нечего бояться, — сказала я.
Лицо Селесты на миг застыло.
Рейнар перевёл взгляд на неё. Очень быстро, но я заметила. И она заметила тоже.
Вот с этим маленьким трещащим звуком в чужой уверенности я и вышла из зала Совета.
Главный дом встретил меня тишиной.
В коридорах уже зажгли лампы, но огонь в них казался чужим. Всё здесь было знакомо до мелочей: резные перила, ковры с тёмно-синим узором, длинные ряды портретов прежних альф, запах дерева, дыма и зимних плащей. Я знала, какая ступень скрипит на втором пролёте, где горничные прячут запасные свечи, какая дверь тяжело закрывается в сырую погоду. Три года я жила в этом доме, и всё же в тот вечер он впервые посмотрел на меня как на гостью, задержавшуюся без приглашения.
У моих комнат стояла Ная — моя служанка. Молодая, рыжеватая, с веснушками на носу и испуганными глазами. Она, видно, уже всё знала, потому что при виде меня прижала ладонь ко рту.
— Госпожа…
Слово сорвалось у неё само. А потом она побледнела, будто испугалась, что больше не имеет права так говорить.
Я устала настолько, что не могла даже улыбнуться.
— Пока я сама не скажу тебе иначе, зови меня как раньше.
У неё задрожали губы.
— Я собрала немного белья и тёплый плащ. Я не знала, что можно брать, а что…
— Всё моё, — сказала я. — Всё, что привезла в этот дом, и всё, что мне дарили лично. Не трогай только родовые вещи Рейнара. Их пусть оставят новым хозяйкам.
Ная кивнула слишком быстро.
Мы вошли в спальню. Мою бывшую спальню. Там ещё стояла широкая кровать с тёмным изголовьем, у окна — кресло, где я читала в первые месяцы брака, пока ждала Рейнара с Совета. На столике лежала вышивка, которую я бросила неделю назад. Тогда мне казалось важным закончить узор до зимнего праздника.
Я провела пальцами по ткани. Нитка торчала незаконченным хвостиком.
Как странно. Иногда жизнь рушится не с крика и не с удара дверью. Иногда она рушится, пока на пяльцах остаётся недошитый листок.
— Это брать? — тихо спросила Ная.
Я хотела сказать “нет”. Потом передумала.
— Брать.
Мы собирали вещи почти молча. Платья, нижнее бельё, тёплые чулки, гребни, две книги, маленькую шкатулку с письмами от моей покойной тётки, дорожный нож в кожаном чехле, старую синюю шаль, которую я любила больше всех дорогих накидок. Ная то и дело вытирала лицо рукавом, думая, что я не вижу.
— Хватит плакать, — сказала я наконец мягче, чем хотела. — Я ещё жива.
— Они не имели права так, — выдохнула она. — При всех… С этой… рядом…
— Имели, раз сделали.
— Я могу пойти с вами.
Я подняла голову.
Ная стояла посреди комнаты, прижимая к груди стопку моих рубашек, и смотрела так отчаянно, будто уже решила, что я сейчас откажу и тем самым предам её больше, чем меня предали в зале.
— У тебя здесь место, жалованье и семья в посёлке, — сказала я.
