Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский
За столом говорила женщина — крупная, в жакете, с уверенным голосом человека, который делает это не первый раз.
— … и пока мы с вами, товарищи, строим социализм, женщина Запада остаётся товаром! Да, товарищи, товаром! В Англии, в Германии, во Франции работница получает за один и тот же труд вдвое меньше мужчины. И это они называют равенством! На американских фабриках женщин увольняют, как только они выходят замуж или беременеют, — потому что замужняя работница или сотрудница с ребенком, видите ли, невыгодна хозяину! А фашизм? Фашизм прямо, откровенно, без стеснения загоняет женщину обратно на кухню, к трём немецким «ка»: кухня, дети, церковь! Вот вам их культура! Вот вам их цивилизация!
Толпа хлопала — не то чтобы горячо, но добросовестно.
А я, каюсь, слушал вполуха и разглядывал девушек.
Их тут было много — на кинофабрике вообще, как выяснилось, работает уйма молодых женщин, — и они были совершенно не похожи на тех, кого я видел в Тирасполе. В комбинезонах, в косынках, перепачканные краской и мелом, весёлые, громкие, они переговаривались во время речи, переглядывались, толкали друг друга локтями. Разговоры как и в трамвае про праздничные заказы, про то, где будем отмечать и чем.
И тут я увидел Зою.
Она стояла шагах в тридцати, ближе к столу, — и я узнал её мгновенно. Та самая гордая посадка головы, чуть набок, будто она всё время что-то оценивает, белая до прозрачности кожа, короткие иссиня черные волосы, и все тот же, что и других сотрудниц, кинофабричный комбинезон на лямках, который позволял оценить ее стати.
В феврале, на катере и потом на тёмной улице, она была в пальто и я, честно говоря, помнил её как силуэт с лицом. А тут — рабочий комбинезон на лямках поверх тонкой блузки, рукава закатаны выше локтя, и всё это подпоясано так, что не оставляло простора воображению.
Оказалась она тоньше, чем я думал, и при этом совсем не хрупкой. Высокая грудь, плечи развёрнуты, спина прямая. Руки открытые до локтя, в белильных разводах. Я еще раз посмотрел на грудь, сглотнул слюну.
Я тут же одёрнул себя. Митинг, товарищ командир. Речь о положении трудящихся женщин Запада… А я тут весеннего кота изображаю…
Ага. Очень мне сейчас важно положение трудящихся женщин Запада.
Я поднял руку и помахал. Зоя увидела меня, ахнула. Лицо у неё сделалось совершенно детское, с улыбкой.
И она начала протискиваться ко мне.
Прошла шагов десять — и тут её перехватили. Чернявый парень в кепке, крепко взял за локоть.
— Тихославская! Ты куда?
— Меня ждут… — она обернулась ко мне
— А выступать? Ты третья в списке!
— Так я…
— Пошли, пошли, уже вторая выступающая заканчивает.
И потащил её к столу.
Зоя оглянулась на меня через плечо, сделала лицо страдальческое и виноватое одновременно, развела руками — и пропала за спинами.
Через минуту она стояла за столом под кумачом.
— Товарищи!
Голос у неё оказался громче, чем я ожидал.
— Товарищи, я коротко. Тут говорили про капиталистов, всё правильно. А я хочу сказать про нас.
Она помолчала.
— Восемнадцать лет назад, в этот самый день, в Петрограде женщины вышли на улицу. Работницы с текстильных фабрик, из Выборгского района. Голодные, злые, с детьми на руках. Мужья на фронте, хлеба нет, и обещают, что завтра будет ещё меньше. Их никто не звал, товарищи. Ни партия, ни комитеты.
По толпе прошло движение. Говорила Зоя не по бумажке, интересно.
— А они не стали ждать. Они бросили станки и пошли по улицам, и кричали два слова: хлеба и мира. И заходили в соседние цеха, и стучали в окна, и звали мужчин: выходите. И мужчины тоже вышли. Через день бастовал весь Петроград, двести тысяч человек. Через четыре дня солдаты перестали стрелять в народ. А через неделю не стало царя. Он отрекся!
Она перевела дыхание.
— Вот и всё, товарищи. Революция началась не с речей и не с прокламаций. Она началась с того, что бабы пошли за хлебом. И поэтому этот день — восьмое марта — наш не потому, что нам его подарили. А потому, что мы его сами взяли.
Секунды две было тихо.
А потом проход между корпусами взорвался.
Аплодировали так, как не хлопали даме в жакете, — с криком, со свистом. Мужики хлопали тоже, и громче всех — те самые двое, что таскали рулон холста.
Присутствие при массовом эмоциональном подъёме. Получен эффект «Общий подъём» (12 часов): расположение окружающих повышено, сопротивление просьбам снижено.
Внимание: эффект действует на всех присутствующих.
Ну да. Баф действует на всех.
Я стоял в толпе, хлопал вместе со всеми и думал ровно одно.
Что она сейчас сказала со стола под кумачом довольно крамольную по нынешним временам вещь — что февральскую революцию устроили женщины, без особых политических лозунгов и программ.
* * *
Толпа расходилась медленно, гудя и переговариваясь. В толпе обсуждали вопрос — что было бы, если бы царь не отрекся. Ох, зря Зоя напомнила народу эту мысль. Так и до обратного дебафа недалеко. Дама в жакете что-то говорила чернявому у стола — коротко и, судя по лицу, не самое приятное. Кто-то тянул Зою за рукав, кто-то хлопал по плечу, а она отбивалась и высматривала меня поверх голов.
Наконец начала протискиваться и добралась.
Встала передо мной — маленькая, взъерошенная, ещё горячая после трибуны, — и посмотрела снизу вверх.
— Приехал.
— Приехал.
— А я не верила…
— Ну и зря! Куда пойдем? — я протянул ей подснежники
— Ой, какая прелесть. Настоящие… Коля, они же живые ещё, гляди, не помялись даже. — Она подняла на меня глаза. — Мне цветов лет пять никто не дарил. Правда. Мама говорит: цветы — это блажь, деньги на ветер, лучше бы чего в дом.
— Мама у тебя строгая.
— Мама у меня практичная. — Зоя сунула нос в подснежники. — Почти не пахнут!
— Рекламации отправляйте в третий цех, начальнику отдела реквизита товарищу Петрову.
Тихославская засмеялась, взяла меня под руку.
— Он Емельянов. Смешно пошутил. Пойдем, покажу тебе своё хозяйство.
Мы пошли через двор, и она сразу затараторила — от смущения, а может, просто такая уж была говорушка.
— Мы сейчас на Маслюкова работаем, целый павильон оформили ему под фильм. Ты хату видел? Ну вот, это наше, фильм «Дочь партизана». То есть
