Тайна Папы О - Сания Шавалиева
Папа О сделал вид, что не услышал.
— Папа, — сказал Ор, — ты идёшь не туда.
— Именно туда, — пробормотал Папа О.
Но Клинт уже повернулся к режиссёру.
— Игорь Модестович, вы же можете решить этот вопрос?
Режиссёр замялся и развёл руками.
— Батенька, хоть режьте меня, мест нет. Совсем нет. У нас уже люди на ступеньках сидят.
— У нас царская ложа, — напомнил Ор. — Просто билеты не взяли.
Режиссёр удивлённо поднял брови.
— Царская ложа?
Он обернулся к строгим дамам у входа. Те быстро проверили планшет, переглянулись и подтвердили:
— В царскую ложу ещё никто не проходил.
— Ну что ж… — Игорь Модестович сразу оживился. — Тогда прошу вас. Но предупреждаю: если появятся владельцы билетов, вам придётся освободить ложу.
— А куда мы тогда? — спросила Ка О.
— Ко мне, — сказал режиссёр. — В осветительную будку. Там тесно, жарко, пахнет пылью и проводами, зато видно почти всю сцену. Романтика театра!
Ор просиял.
— Я согласен!
— Ты согласен даже на чердак или люстру, — заметила Ка О. — Лишь бы были кнопочки и провода.
— А там есть? — с надеждой спросил Ор у режиссёра.
— Есть, — серьёзно ответил Игорь Модестович. — Но трогать нельзя.
— Жаль, — вздохнул Ор.
Все заметно повеселели.
Все, кроме Папы О.
Он стоял на ступенях, бледный и напряжённый, и смотрел то на Анну Погудину, то на двери театра, словно выбирал, что опаснее.
— Может быть, всё-таки домой? — слабо предложил он.
— Ну право слово, я не узнаю вас Ваше Величество, — сказал Клинт и поклонился. — Спектакль начинается.
— Клинт, я бы предпочёл…
— Потом предпочтёшь, — добродушно перебила его Мама О и взяла мужа под руку. — Посмотри, как все замечательно устроилось. Тебя знает и любит народ. Разве это плохо?
И прежде чем Папа О успел придумать новое возражение, Мама О почти затащила его внутрь театра.
Ка О шагнула следом.
Тёплый золотой свет обнял её с головы до ног. Где-то впереди снова прозвучала флейта, будто кто-то невидимый звал её из самой глубины сцены.
Ка О остановилась на пороге.
На миг ей показалось, что театр узнал её.
И ждал.
Глава 32. Призрак
Спектакль начался на двенадцать минут позже.
Ка О, конечно, понимала: театр, искусство, высокие материи, все дела. Но когда ты сидишь в этой чертовой ложе уже почти четверть часа, слушаешь, как кто-то внизу кашляет с надрывом умирающего, а сзади какая-то дама шуршит программкой так, будто пытается развести костер, — начинаешь относиться к искусству несколько прохладнее.
Анна Погудина вышла на сцену под овации.
И надо отдать ей должное — преобразилась она знатно. Вот вроде только что была обычная женщина, которую можно представить в очереди за хлебом, ругающей продавщицу за черствую булку, а тут — бац! — трагическая героиня. Глаза горят, подбородок дрожит, голос такой, будто у нее прямо сейчас сердце вынимают чайной ложкой.
Зал замер.
Ну, почти. Кто-то все-таки продолжал сопеть. Один мужик в партере, кажется, боролся со сном и пока проигрывал.
Семья О заняла ложу полностью. Ка О устроилась у перил и внимательно разглядывала зал. Мама О напряженно сидела рядом.
Папа О на сцену смотрел плохо.
Нет, формально — смотрел. Глаза туда направлены, лицо изображало культурный интерес, осанка приличная. Но по факту он больше косился на жену, потом на Ка О, потом на сыновей. На дочь же он смотрел с особенной тоской. Такой липкой, тяжелой тоской, от которой даже Ка О становилось не по себе.
— Все хорошо? — тихо спросила Мама О.
Спросила, между прочим, не в первый раз. И даже не в пятый.
— Я тебя не узнаю, — добавила она.
Папа О дернул щекой. Он старательно держался, но внутри у него маленький нервный оркестр играл похоронный марш.
— Я хочу уйти, — наконец сказал он.
На сцене тем временем Анна честно страдала. Даже слишком честно. Она заламывала руки, смотрела куда-то в пустоту, голос у нее то дрожал, то срывался. Дамы в партере всхлипывали и промокали глаза платочками. Мужчины кряхтели, ерзали и украдкой поглядывали на часы. Все как положено. Высокое искусство.
И тут Анна сбилась.
Всего на миг. На какую-то жалкую долю секунды.
Она замолчала, будто кто-то невидимый взял и выдернул из нее все слова. Глаза ее расширились, лицо побледнело, и весь этот театральный надрыв вдруг стал настоящим.
Папа О это заметил.
До этого он еще мог делать вид, что ему плевать. Что он просто устал, болит голова, возраст, нервы, погода, проклятая духота в зале — да что угодно. Люди вообще мастера придумывать себе объяснения, лишь бы не смотреть правде в глаза.
Но Анна смотрела на первый ряд.
Папа О проследил за её взглядом.
Лица мужчины он не видел. Только затылок. Обычный, в общем-то, затылок. Темные волосы, линия шеи, плечи в дорогом пиджаке. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться спокойному человеку.
Но Папа О в этот момент уже был весь на нервах.
Он узнал этого человека.
Или решил, что узнал.
А иногда между первым и вторым разницы почти нет. Особенно если ты сам до смерти боишься, что первое окажется правдой.
— Я буду ждать вас в машине, — сказал он, наклонившись к Маме О.
— Что? Сейчас?
— Нет. Вы спокойно досмотрите.
Голос у него был глухой, злой. Не на нее злой — на себя. На зал, на Анну, на этот проклятый затылок в первом ряду. На память, которая, как назло, всегда вылезает не вовремя.
Мама О хотела что-то сказать, но он уже поднялся, на выходе придержал за собой дверь.
Вот и отлично! Кажется, даже стало больше воздуха.
Прислушался.
Анна снова говорила. Слова вернулись к ней, голос тоже. Зал, может, и не понял ничего. Подумаешь, актриса выдержала паузу. Талантливая женщина, ничего не скажешь.
Папа О вышел из театра и только тогда позволил себе выдохнуть. Ночной воздух ударил в лицо холодом, запахом пыльной листвы тополей и ясеней. Приятного мало, но после душного зала — почти благодать.
Он спустился по ступеням, сунул руки в карманы и пошел к машине.
— Старый дурак, — пробормотал он себе под нос. — Нервный, впечатлительный старый дурак.
Звучало убедительно.
Он повторил это еще раз. Потом еще. Ругал
