Вожатый из 90-х - 5 - Валерий Александрович Гуров

Следующий вопрос, вернее, ответ на него, я прекрасно понимал, но мне прежде всего было важно понять, как оценивает ситуацию сам Леон со своей колокольни.

— Чтобы сохранить стабильное управление компанией. После восемнадцати прежние полномочия закончатся, а я пока не готов заниматься такими вещами, — объяснил Леон. — Ну, по крайней мере, меня всё это время убеждали именно в этом…

— Это формулировка твоего отца?

— Примерно. Он постоянно говорит про ответственность перед компанией и людьми.

Леон замолчал, затем добавил, что любая их ссора постепенно возвращалась к одной теме. Отец повторял, что сын крайне эмоционален, чрезмерно упрям, а ещё пацан слишком легко принимает чужое мнение за своё. И он способен испортить серьёзное дело одним решением. В последнее время эти разговоры звучали всё чаще. Петя говорил о влиянии на Леона окружающих, об агрессии и о неспособности оценивать последствия.

Я слушал, не перебивая.

— Отец упоминал суд? — спросил я, когда Леон закончил.

Пацан чуть прищурился, явно пытаясь вспомнить слова Петьки.

— Нет, — заверил он. — Я такого раньше не слышал.

— Экспертизу отец когда-нибудь упоминал?

— Прямо такого слова не говорил. Сказал, что специалисты могут оценить, готов ли я принимать серьёзные решения.

— Ограничение твоих прав обсуждал?

Леон лишь покачал головой, снова задумался. Пацан медленно провёл большим пальцем по краю ногтя, потом сцепил руки.

— Короче, Роман Михайлович, отец просто хочет, чтобы после моего дня рождения я подписал всё сразу и оставил управление ему.

Голос у Леона стал тише.

— Я увидел заключение до разговора с Ярцевым. Там уже написали про внушаемость, агрессивность, зависимость от чужого авторитета. Ещё про неспособность оценивать последствия. Отец говорил почти теми же словами. Но он говорил про добровольное подписание… а теперь я даже не знаю, что мне теперь думать обо всём этом.

— Поэтому ты связал заключение Ярцева с долей.

— А как ещё это понимать? — Леон подался вперёд. — Отец постоянно объясняет, что я не готов решать сам. Потом появляется специалист и заранее подтверждает, что я не готов решать сам. До восемнадцати осталось совсем немного времени. После своего дня рождения мне дают бумаги. Всё прям очень удачно совпало.

В голосе пацана отчётливо прорывалась злость. И теперь каждое его слово ложилось жёстче.

Что до остального — картина теперь получалась достаточно ясной. У опасений Леона, безусловно, существовало основание: доля, приближающаяся подпись, повторяющиеся характеристики отца и готовое заключение с теми же словами. Доказанный план Пети пока отсутствовал, но вот мотивация такого поступка моего бывшего ученика теперь стала ясной и понятной.

Леон следил за моим лицом.

— Чё скажете, Роман Михайлович? — спросил пацан.

— Проверять есть что, — ответил я. — Документы по доле, порядок управления и обстоятельства появления заключения Ярцева. Намерения твоего отца пока останутся версией, но версией проверяемой.

— Вы мне верите? — осторожно поинтересовался Леон.

— Верю, что ты именно так понял происходящее и давно этого опасался, — ответил я после непродолжительной паузы и пояснил так, чтобы Леону было понятнее. — Для выводов о действиях твоего отца нужны подтверждения.

Леон нахмурился, однако спорить со мной пацан не стал. Видимо, ожидал либо полного согласия, либо какой-нибудь лекции про уважение к родителям. Получил лишь скучную проверку фактов, и с ней оказалось труднее спорить.

— Что случилось с твоей мамой? — спросил я у пацана.

— Мою маму убили… — признался Леон, затем как-то резко осунулся лицом и побледнел разом. — Я несколько лет думал, что её убил мой дядя… что они что-то не поделили. Пытался искать в интернете хоть какую-то инфу, чат-бота просил провести расследование. Но нет — никакой инфы в интернете на этот счёт нет. Поэтому я даже толком ничего не знаю, Роман Михайлович…

После этих слов Леона чувство холода в моей груди вдруг резко усилилось. А пацан меж тем продолжил говорить.

— Но я всю свою жизнь считал, что дядя Вася…

Он запнулся, замотал головой, и на лице пацана проступили слёзы, которые он всё это время старательно сдерживал, а сейчас уже сдержать не смог. Неудивительно, речь шла о его матери.

А я отчётливо услышал имя дяди Леона и наконец-таки понял, отчего испытывал внутренний дискомфорт. Я ещё даже не услышал фамилии дяди Леона, но уже всё как будто бы понял.

— Какая была фамилия у твоего дяди? — холодно спросил я.

И он назвал.

— Василий Романов.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Теперь уже у меня вмиг вытянулось лицо.

— А как звали твою маму? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Её звали…

Меня буквально вдавило в бордюр, дыхание перехватило. Мать Леона была сестрой Васи и предметом обожания Пети… выходит, она была той самой девчонкой, из-за которой у моих бывших учеников вспыхнул тот страшный конфликт тридцатилетней давности.

Это было совершенно неожиданно, в моей голове тут же пронёсся целый ураган мыслей.

Леон поднял глаза на меня.

— Дядя Вася сидел, — пацан громко сглотнул. — Я всегда думал, что за убийство моей матери.

— Сколько тебе было, когда мама умерла? — спросил я.

— Мало. Я почти ничего не помню.

— Историю о смерти матери рассказывал отец?

— Да… но он старался не общаться на эту тему.

Леон запнулся и вздрогнул, хотя, казалось бы, я ничего такого не спросил.

Далее пацан рассказал, что, по словам Пети, мать и её брат незадолго до смерти сильно поссорились. Следствие обвинило Василия, потом суд признал его виновным. Остальные родственники матери защищали его и обвиняли Петю.

Я спросил, видел ли Леон материалы дела. Пацан лишь качнул головой. Он заверил, что несколько раз просил отца показать дело. Петя каждый раз отвечал, что суд всё установил, а возвращение к прошлому ничего не изменит. Леону говорили, что материнская семья опасна, пытается оправдать убийцу и способна использовать ребёнка против отца.

— Контакты с ним тебе запрещали? — уточнил я.

— Да. И с другими родственниками по материнской линии. Отец всегда говорил мне, что они хотят втянуть меня в старый конфликт.

— Кто-нибудь из них пытался с тобой связаться?

— В детстве я слышал несколько телефонных разговоров. Отец спорил с какими-то людьми. После этого становился особенно жёстким и постоянно повторял, что прошлое закрыто.

— Кто звонил — ты в курсе?

— Не знаю. Отец мне ничего не говорил.

Леон ответил быстро. Видимо, сам задавал этот вопрос много раз и давно привык получать пустоту вместо ответа.

Разговор был крайне тяжёлый для пацана, но и для меня он тоже был ничуть не легче. У меня внутри всё наконец собралось в плотный узел.

— Роман Михайлович, а вы его знаете? — вдруг спросил Леон. — Ну, дядю Васю? Мне показалось, что вы его знаете.