Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

извинялась, что забыла дома ключи.

Ну естественно. Кто бы сомневался.

Я оглянулся. Взгляд зацепился за первое, что стояло рядом. У стены, прислоненная к холодильнику с пивом, торчала моя швабра. Деревянная, с занозами, боевая.

Я второпях вбил в поле «ФИО» первое, что пришло в голову: Швабра.

И надавил на Enter.

Клавиша не пошла. Честное слово, механическая клавиатура, которой лет двадцать, вдруг встала под пальцем колом, как будто под ней залили бетон. Я надавил еще. Кулер заорал уже совсем как турбина. Из щели чекового принтера полезла лента, но не белая, а черная, обугленная, свернутая в трубочку, будто кто-то внутри принтера пробивал чек через костер. По залу пошел запах горелой резины и паленой проводки.

— Денчик! — булькнул сзади Толик. — У тебя касса горит, братуха!

— Не горит, а сопротивляется!

Я налег на клавишу всем весом, встал на нее ладонью, сверху второй ладонью, как в реанимации в сериалах. Экран полыхал красным. Дверь за спиной выгибалась внутрь, я видел ее краем глаза, стальной лист дышал, как грудная клетка.

Клавиша провалилась.

Хруст. Не в клавиатуре, где-то в самом Терминале, глубоко, будто там в корпусе разжали чью-то челюсть.

Экран погас. Секунду висела чернота. Потом медленно, буква за буквой, зеленым:

[СОТРУДНИК «ШВАБРА» ПРИНЯТ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК: 3 МЕСЯЦА.]

[ДОБАВЛЕНА В РЕЕСТР МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ. ИНВ. № 0002.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ЭТО НЕЗАКОННО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: НО ФОРМАЛЬНО ДОПУСТИМО.]

Я выдохнул, отлепил ладони от клавиатуры и бросился к двери. Засов ушел вбок, дверь распахнулась наружу, в мокрую синюю мглу, и меня тут же окатило запахом хлеба, «Шаумы» и обычного летнего дождя. Так странно пахло, будто сюда, в декабрьский ларек, кто-то занес кусок июля.

— Заходи! — я схватил ее за рукав куртки. — Поздравляю, Швабра, ты на балансе! Ноги вытри два раза, не больше, и не смотри в тот угол, там Водолаз!

Вытерев ноги, она перешагнула порог. Просто перешагнула. Мокрая, растерянная, живая. Я захлопнул дверь, вогнал засов на место и только тогда понял, что стою и дышу, как после трех этажей с холодильником на спине.

За спиной раздались хлопки. Медленные, ленивые, ладонь о ладонь.

Шамхат снова сидела на своем троне из коньячных ящиков, закинув одну бесконечную ногу на другую, и аплодировала. Фиолетовые глаза в мелкую золотую крапинку смотрели насмешливо, и зрачки в них дергались в такт моему пульсу.

— Браво, котенок. Тысячи лет живу, всякое видала. Но чтоб от Пастуха отбиться штатным расписанием… Ты где такому научился?

— На логистике. Третий курс. Мы там изучаем, как правильно оформлять бумажки, чтоб тебя за них не убили.

— Прекрасный факультет. Надо бы записать сестренок.

Я хотел ответить что-нибудь про конкурс аттестатов, но не успел. Туман за окошком сгустился так, что бронестекло перестало быть стеклом и стало просто синим квадратом. И потом что-то хрустнуло. Тонко, по-настоящему, прямо в стекле, от края к середине побежала трещина, толщиной с волос.

Армированное стекло со стальной сеткой внутри треснуло от одного давления воздуха.

Шаги.

Я не сразу понял, что это шаги. Первый удар пришелся словно откуда-то из-под земли, из-под коллектора, с той глубины, куда уходит наш грузовой подъемник. Пол ушел вниз на сантиметр и вернулся. С полок посыпалось: тушенка, горошек, банки с кукурузой, все покатилось по кафелю, звонко, как в кегельбане.

Второй шаг. Ближе. Бутылки в холодильнике зазвенели все разом, будто кто-то провел палочкой по ксилофону.

Третий.

И тишина. Оно остановилось. Прямо снаружи, перед нашей стальной дверью с окошком сорок на тридцать. Я это чувствовал не ушами, а поясницей, она зудела так, будто под кожу засунули пачку иголок.

— Все в подсобку, — прохрипел я, но никто не сдвинулся. Водолаз стоял в своем углу, как памятник, по шлему стекала черная вода. Стеклянная женщина замерла посреди зала, и в ее осколках отражалась моя перекошенная рожа. Старуха вцепилась в свой пакет с семенами. Швабра стояла у двери и смотрела в пол.

…Свет пришел откуда-то с высоты девятого этажа, сквозь туман, сквозь рольставни, сквозь перфорацию в стали, и лег на кафель широким желтым пятном. Потом донеслись звуки. Я не знаю, как их описать. Будто кто-то очень большой опускается на корточки, и при этом у него скрипят суставы размером с трамвай.

Два световых пятна поехали вниз. Медленно. Вдоль стены дома, вдоль козырька, к нашему окошку.

Заглянуть. Оно наклонилось, чтобы заглянуть внутрь.

Свет ударил в зал так, что я перестал видеть. Не темнота, наоборот, все стало белым, как передержанная фотография. Я закрыл глаза ладонью, и это не помогло, свет шел через ладонь, через веки, через череп. Стены раскалились желтым. Я успел увидеть, как на пачке чипсов рядом с прилавком выцветает этикетка, красная паприка становится розовой, потом серой, потом никакой, будто пачка пролежала на солнце десять лет за три секунды.

И тени. Моя тень легла на стену за прилавком, огромная, растянутая, и от нее пошел дым. От тени. Тонкий сизый дымок, как от сигареты, поднимался от контура моей головы на голубой краске.

Терминал пискнул и вырубился. Просто ушел в черноту, даже без прощальной строчки.

Звук пришел последним. Низкий гул, глубже басов в холодильнике, глубже генератора за стеной. Он не бил по ушам, он бил внутрь.

Я почувствовал, как в правом глазу что-то лопнуло, обдав глазное яблоко жаром, и мир по краю поплыл красным. Бутылки в холодильнике не звенели, они тряслись мелко и непрерывно, как в стакане на столе, когда мимо идет поезд.

Котя выл. Толик в банке хрипел и булькал. Швабра стояла на коленях у двери, закрыв лицо руками.

Смотрела только Шамхат.

Я видел ее сквозь пальцы, сквозь белое марево. Она сидела на ящиках ровно так же, как сидела минуту назад, нога на ногу, и смотрела прямо в свет. Не жмурилась, не отворачивалась. Фиолетовые глаза с золотой крапинкой глядели в два желтых солнца за окошком, как глядят на подгулявшего соседа через глазок.

Она подняла руку и неторопливо поправила шелковый платок на лице.

— Ищешь отбившуюся овцу, Великий? — голос у нее не дрожал и даже не повысился. — Плохо считал. Эта уже с инвентарным номером. Ноль ноль ноль два, если тебе интересно.

Гул качнулся. Не стих, но качнулся, как лодка, в которую сел еще один человек.

— Возвращайся на свои поля, — продолжила Шамхат и слегка склонила голову набок. — Пока тебе здесь недостачу не